Его пальцы запутались в моих волосах, больно сжав кожу головы. Он пах медом и клубничным джемом — остатками утренних бисквитов. Я позволила всему поглотить себя: его вкус, его прикосновения, его знакомый запах, от которого у меня защипало глаза.

Это было слишком.

И этого было катастрофически мало.

Черт бы его побрал.

Я прикусила его губу. Может, чтобы наказать. Может, потому что было чертовски приятно.

Он тихо усмехнулся мне в рот.

— Веди себя хорошо, чертовка, а то мы не доберемся до собственной свадьбы.

— Мне все равно. — Я вцепилась в него крепче, прижимаясь, чувствуя, как твердо он упирается мне в живот — доказательство того, что я с ним делаю.

— Блять! — Он оторвался, словно вырвавшись из моего рта, и выдохнул хрипло, изранено.

Мы смотрели друг на друга. Он казался ошарашенным… расколотым. Его руки сжались у меня на спине, в волосах, будто он всерьез думал продолжить.

Но потом он отпустил.

Отступил.

И я возненавидела это. Ненавидела, что он всегда отпускает первым. Ненавидела, что я всегда хочу большего.

— Пойдем поженимся, — сказал он.

А я смогла только кивнуть.

Когда судья наконец произнес: «Теперь вы можете поцеловать невесту», я посмотрела на Бракса и у меня началась настоящая паника.

Потому что теперь я знала, каково это — когда рот Бракстона Хейла на моем. И нет, черта с два, это не должно повториться. Я этого просто не вынесу.

Наверное, это все было у меня на лице, потому что в его глазах вспыхнул чертовски озорной блеск. И прежде чем я успела сделать что-то разумное — например, сбежать, — он обхватил меня рукой за талию и другой ладонью прижал к затылку.

— Я держу тебя, — прошептал он так тихо, что услышала только я.

А потом он красиво отклонил меня назад и поцеловал, пока вокруг нас толпа свистела и ликовала. Несмотря на его показушность, сам поцелуй был почти целомудренным. Легким, нежным и очень осторожным — даже помаду мою вишневую пожалел.

Когда он поднял меня обратно, мы сцепили пальцы и вздернули руки вверх, будто только что сотворили что-то великое, а не обманули всех вокруг, заставив поверить, что перед ними настоящая любовь.

Наверное, я должна была чувствовать себя виноватой. Но нет. Посмотрите, как они счастливы верить, что любовь все побеждает. За последние две недели я уже сбилась со счета, сколько людей подходили ко мне со словами, что всегда знали: в конце концов будем именно мы с Браксом, что мы созданы друг для друга. Не хотелось лишать их этой иллюзии раньше времени. Всему свое время.

— А теперь встречайте мистера и миссис Бракстона Хейла! — объявил магистрат.

Мы с Браксом переглянулись. Я сморщила нос и едва заметно покачала головой. Менять фамилию я не собиралась. Он чуть усмехнулся и кивнул.

И все.

Мы были женаты.

Бракс

Если подумать, семейная жизнь оказалась вовсе не такой, какой я ее себе представлял. Хотя, если честно, я и не представлял ее особенно четко. Я никогда не задумывался о том, как именно будет выглядеть наш быт изо дня в день, но хотя бы ожидал, что жизнь изменится.

Поэтому было странно обнаружить, что она почти не изменилась.

Прошла неделя с тех пор, как мы поклялись беречь друг друга всю оставшуюся жизнь, а мы едва обменялись парой слов.

Отчасти виноваты наши графики. Эсси уходила из дома часа на три раньше меня — день на ранчо начинался рано. А я мог строить расписание как хотел и сразу решил, что оно никогда не начнется раньше девяти утра. Преимущество работы единственным адвокатом в фермерском городке в том, что клиентов до полудня просто нет.

Но это же означало, что я задерживался в офисе допоздна. В большинстве вечеров Эсси уже ужинала и уходила в свою комнату, когда я возвращался. Мы жили скорее как соседи или корабли, расходящиеся в ночи, чем как муж и жена.

Единственное, что изменилось, — кресло у камина. Новое. То самое, которое Эсси выбрала в мебельном магазине. Глубокий зеленый цвет, мягкий вельвет, достаточно просторное, чтобы она могла свернуться в нем с книгой, даже со своими длинными ногами. Как-то утром я заметил, что на спинке лежит клетчатый плед. Значит, она там сидела. Хоть я никогда этого не видел.

Потому что, по сути, я ее почти не видел.

И все равно я радовался тому, что она хоть немного обживается, а не сидит взаперти в гостевой, пока проводит дома свои редкие часы. Она восприняла мои слова всерьез — этот дом стал ее домом тоже.

В среду я заехал к Джо перед работой. Это был мой ритуал: мне нравились латте, а покупать одну из тех идиотских машин с пластиковыми капсулами, которые плодят горы мусора, я отказывался. Лучше заплатить пять долларов и сохранить Колорадо чистым.

Когда я вошел, колокольчики на двери звякнули. Хлоя подняла голову:

— Как всегда?

— Да. Спасибо.

Она поставила белую фарфоровую чашку. Я никогда не брал кофе с собой — предпочитал посидеть пару минут, послушать местные новости и сплетни. Не из-за работы — когда ты единственный юрист в шестидесяти милях вокруг, людям особо выбирать не из кого. Но это помогало не забывать: передо мной живые люди с настоящими проблемами, которые я хочу решить.

— Ну как семейная жизнь, Бракс? — спросила Хлоя, пока темная струя наполняла чашку.

— Жаловаться грех. — Я изучал витрину с выпечкой. Черничные, тыквенные, яблочные маффины. Сконы, бисквиты. Здесь готовили горячие завтраки, но я не любил плотно есть по утрам.

— Ну да, — сказала Хлоя. Уголок ее рта дернулся. — Жаловаться тебе теперь не положено.

Что она имела в виду? Джеймс знала правду, если бы мы не сказали ей вместе с семьями, Адам бы сам проболтался. Но я сомневался, что Эсси делилась секретом с Хлоей и остальными.

Это не мешало ей жаловаться на меня в другом.

Я поднял взгляд и поймал взгляд Хлои. На ее губах играла улыбка, будто она точно знала, о чем я думаю.

Она подставила металлический кувшин под другой носик и включила пар. Мгновенно послышалось шипение. Хлоя поднимала и опускала кувшин, взбивая молоко. Когда оно стало наполовину пеной, наполовину жидкостью, она вылила его в эспрессо, придерживая ложкой пену, пока чашка почти не наполнилась. Потом украсила сверху пенным листом осины.

— Красиво, — сказал я.

Она кивнула с довольным видом.

— Я стала неплохо рисовать пеной. До шедевров далеко, но уже что-то.

— Даже жалко портить, — заметил я, прежде чем сделать глоток и именно это и сделать. Я вытер пену с верхней губы. — Но выбора нет.

— Не все искусство должно быть вечным. Может, именно поэтому мы ценим его больше. — Она склонила голову. — Как любовь.

Мне показалось, что она ведет меня к чему-то. Ну что ж, пойду за ней. Пока.

— Разве любовь не должна быть вечной? По крайней мере, хорошая.

Она пожала плечами.

— Все умирают, Бракс.

Я застыл. Сжал кружку так крепко, что костяшки побелели и слились с фарфором. И вдруг я снова оказался там — на краю обрыва, кричащий имя Эсси. И рядом с постелью матери, когда ее кожа стала прозрачной и она засыпала навсегда. Я видел, как рушится отец, и понимал, что со мной случилось бы то же самое.

— Когда-нибудь, — хрипло сказал я. — Все умирают когда-нибудь.

— Вот именно. Все умирают. — Она сказала это так спокойно, что мне захотелось ее придушить. — Странно, конечно. Я думала, человек, выросший на ранчо, не так остро реагирует на разговоры о смерти.

Она была права. Я видел смерть много раз — и животных, и тех, кого мы выращивали ради мяса.

— Дело не в том, что я боюсь смерти, — сказал я. — Мне просто… не нравится она. Обычное, здоровое отвращение.

— Хм. — Она потерла насадку парового крана. — Думаю, смерть может не нравиться каждому, кто потерял мать слишком рано.

— Я не потерял ее рано. Я был взрослым, когда она умерла. Четыре года назад, — поправил я. Удивился, что она не знала. Она была не коренной жительницей Аспен-Спрингс, но жила тут почти десяток лет. — Ей было под семьдесят. Рак — штука неприятная, но жизнь у нее была хорошая, и мы смогли обеспечить ей более-менее спокойный уход дома.