— Где мое пиво? — заныл Алан.

Потому что единственное, что он любил больше, чем хвастаться, — это пиво. Painted Cat была единственным баром в Аспен-Спрингс, где он мог совмещать оба удовольствия. Это место было его раем.

И этим я мог воспользоваться.

Я кивнул Джейни. Она отложила лаймы, наполнила бокал и поставила перед ним.

— Давно пора, — буркнул Алан.

Я щелкнул ручкой и подтянул к себе блокнот.

— Вот сделка. Пять тысяч за жеребца. Себе оставляешь один процент. Не участвуешь в уходе или карьере Пирата, но получаешь один процент от любого выигрыша и можешь называть себя владельцем. — Ручка скрежетала по бумаге, и у меня передернулось плечо. Терпеть не могу скребущие ручки. — Подпишешь здесь.

— Не подпишу, — сказал Алан — ровно то, чего я и ждал.

— Тогда наслаждайся пивом. Оно у тебя последнее в Painted Cat.

Алан расхохотался, будто я пошутил.

— С чего бы? Это уже не публичный дом твоего деда, парень. Твое имя тут ничего не значит.

Парень. Мне тридцать два, к черту. Этому куску дерьма может и сорок, но мужчиной он не был ни дня. Я собирался получить удовольствие.

— Открой ему глаза, Джейни. Кто подписывает твои чеки?

Она расплылась в улыбке.

— Ты.

— Точно. Я.

Когда Аспен-Спрингс был всего лишь шахтерским лагерем, мой прапрапрадед понял, что продавая выпивку и женщин одиноким старателям, можно заработать больше и легче, чем копаясь в земле. Он оказался прав, и доходы от Painted Cat позволили купить хороший участок земли. Он переходил от поколения к поколению Хейлов, превращаясь в скотоводческое ранчо. Отец отказался от скота в пользу лошадей, и сейчас ранчо Путеводная звезда, названное в честь моей матери, медленно, но уверенно строило репутацию места, где выводят и тренируют одних из лучших квотерхорсов в округе.

Painted Cat, впрочем, уже лет сто не принадлежал семье Хейлов. Но история у бара была занятная, и когда полгода назад появилась возможность выкупить его обратно, я не раздумывал.

Правда, я до сих пор не рассказал об этом братьям — Адаму и Заку. Не хватало мне еще, чтобы эти придурки решили, будто могут пить бесплатно за мой счет.

Алан фыркнул.

— Забирай чертового коня. Он и так стоит мне слишком дорого.

Он накарябал подпись рядом с моей. Я поднялся и бросил парочку купюр Джейни на стойку.

— Завтра пришлю копию контракта и перевод.

Алан снова что-то невнятно буркнул.

Я едва вышел за дверь, когда вспомнил, что мне еще менять проклятую шину.

Чертовка Эсси.

Эсси

Эсси: Слушай, помнишь, нам было по одиннадцать, и ты не мог найти свой велосипед? А Бракс уверял, что не знает, где он, хотя прекрасно знал? Вот таким людям нельзя доверять.

Джек: …Что ты сделала, Эсси?

Эсси: Я лишь говорю: раз соврал — будет врать всегда.

Джек: Это ты угнала мой велосипед и разбила его. Он знал, где он, только потому что чинил то, что ты сломала.

Эсси: Да, и при этом СКРЫЛ это.

Когда я подумала об этом, вспомнила, что Бракс, по сути, и не врал. Не напрямую, во всяком случае. Твой велосипед где-то рядом. Рано или поздно найдется. Вот что он сказал, и это, конечно, было правдой. Бракс ненавидел ложь. В глубине души он был таким же грешником, как и мы все, просто предпочитал метод недосказанности. Его, наверное, удобно защищать в суде или что-то вроде того.

— Мам? — позвала я, переступая порог бунгало, где мы жили вдвоем. Пират все еще стоял в коневозе, но я хотела предупредить маму, прежде чем вести его в новый дом.

— На кухне! — откликнулась она.

Я нашла ее за приготовлением сладкого чая. Она еще была в рабочей одежде.

— Помочь с ужином? — спросила я.

Она покачала головой.

— Я принесла пирог. У нас был лишний, так что цена была вполовину меньше, плюс моя скидка. Поставлю его в духовку, когда скажешь.

Мама работала в Sweetie Pie, пекарне на Первой улице, почти столько, сколько я себя помню. Когда у меня каждую неделю были родео, она отрабатывала по десять часов четыре дня подряд, чтобы с пятницы по воскресенье возить меня и Бакли на соревнования по бочкам по всему Югу и Среднему Западу. Мой график поездок за этот год стал куда спокойнее, но ее график, как назло, нисколько не изменился.

Баррел-рейсинг — почти чисто женский спорт, если не считать самих лошадей, и рассчитан на молодых. К тридцати большинство профи вешали шпоры на гвоздь, выходили замуж за ковбоев и принимались штамповать следующее поколение. Я продержалась чуть дольше — ушла только прошлым летом. И точно не потому, что собралась остепениться. Нет уж, спасибо.

Я ушла, потому что мне стало скучно. Захотелось нового вызова. Сейчас я была на середине стажировки у Джеймс Кампос на ранчо Путеводная звезда и училась работать с лошадьми для ренинга — дело совсем другое, чем бешеные рывки в гонках по бочкам.

Я надеялась, что с более спокойным графиком мама сменит изматывающий режим работы. Но нет. Ее смена по-прежнему длилась с пяти утра до пяти вечера, и теперь она часто выходила еще и по пятницам с субботами.

— Ты голодная, милая? — спросила она. Я кивнула, и она включила духовку. — Отлично. Я тоже. Ты позже пришла, чем я думала.

— А. Да. — Я прочистила горло. — Помнишь, как Бакли приуныл после смерти Аттикуса? — Аттикус был нашим козлом и существовал исключительно для того, чтобы мучить кур и составлять Бакли компанию на пенсии.

Мама медленно кивнула, губы сжались — она явно чувствовала, что сейчас будет.

— Я нашла ему друга, — бодро сказала я. — Чтобы не скучал.

— Еще козла?

— Лошадь.

Мамины глаза сузились. Потом она вздохнула:

— У тебя самое доброе сердце на свете, Эсси.

Она наверняка решила, что я подобрала какого-нибудь несчастного с аукциона, предназначенного на убой в Канаду или Мексику. И я не стала ее разубеждать. Бракс был не единственным, кто умел недоговаривать.

Но у меня были свои причины. Украсть у человека коня — одно. Втягивать в уголовное преступление свою мать, женщину, которая родила близнецов еще сама будучи почти ребенком и пожертвовала собственными мечтами ради моих, — совсем другое. Черт подери, еще чего.

— Пойду устрою его и дам Бакли сена. Дашь мне сорок минут? — сказала я. — А ты пока отдохни. Посиди, выпей вина.

— Может, так и сделаю. — Она похлопала меня по руке. — Иди, займись своими мальчиками.

Наверное, странно, что тридцатидвухлетняя женщина до сих пор живет с матерью, но нам так было удобно. Мама любила, когда я дома, и ездила со мной на родео и выставки почти до самого конца. Мы обе постоянно мотались по стране, и смысла тратить деньги на аренду или ипотеку не было — я бы только зря платила за жилье, в котором почти не бывала.

Теперь, когда я ушла из спорта, возможно, пора подумать о собственном доме. Но спешить я не собиралась. Мне не мешало жить с мамой, да и мой конь был здесь.

Загнать Пирата в коневоз было проще простого, и выводить его обратно оказалось так же легко. Для трехлетки, у которого еще были яйца, он вел себя удивительно прилично. Возможно, это от слабости: годы запущенности у Гэффни сделали свое дело. Драться у него просто не было сил.

Но сердце у него было.

Это было видно по тому, как он поднял голову, осматривая новое место, и как раздулись ноздри, когда он уловил запах Бакли. Ему по-прежнему был интересен мир вокруг.

Я дала им понюхать друг друга, потом привязала Пирата в коридоре и принялась за дело. Ему нужен был хороший уход, но это заняло бы не меньше часа тяжелой работы, на которую ни один из нас сегодня не был способен. Оставлю на утро. Сейчас мне надо было понять, что у него с копытами.

Передние были в порядке: заросшие, без подков, но крепкие. А вот когда я зажала между колен левое заднее, мои подозрения подтвердились. Из стрелки текла черная, вонючая, смоляная дрянь. Гниль.