— Будут ждать конца бури. Значит, нам придется съесть все мороженое, пока оно не растаяло.

Я рассмеялся.

— Или поставим его на улицу.

Эсси сделала вид, что ужасно возмутилась.

— Ладно, — сказал я. — Съедим мороженое.

— Мы с мамой и Джеком так всегда делали. Ели все скоропортящееся и играли в карты у камина. Иногда красили друг другу ногти, когда становилось совсем скучно.

— Джек тоже? — спросил я, хотя ответ знал. Джек был не из тех мужчин, кто боится лака на ногтях.

— Джек тоже, — подтвердила Эсси. — Он любил голубой. Такой, как сахарная вата.

Да, представляю.

— Я возьму карты, — сказал я. — А ты принеси мороженое.

— Серьезно?

— А что нам еще делать? — Я ослабил галстук. — Я разожгу камин и переоденусь. Без электричества тут скоро станет прохладно.

— Я займусь огнем, — сказала Эсси. — Иди переодевайся.

Я быстро принял чуть теплый душ и переоделся в серые спортивные штаны, темно-синюю толстовку и шерстяные носки. Когда я вернулся, огонь уже трещал, наполняя гостиную мягким золотистым светом. На журнальном столике стояла тарелка с хумусом, огурцами и морковкой. Из кухни слышалось, как Эсси напевает.

— Готов? — спросила она, подняв глаза от бутылки вина. Ее взгляд скользнул по моим спортивным штанам, и она облизала губы.

— Мои глаза наверху, Эсси. — Я поднял колоду карт. — А вино у нас вроде как не скоропортящееся.

Она улыбнулась и протянула мне бокал.

— Лучше перестраховаться. Я подумала, сначала поужинаем, а потом мороженое. Как настоящие взрослые.

Я рассмеялся.

— То есть хумус — это ужин?

— Был выбор между этим и стейком тартар.

— Хумус подходит идеально.

Мы взяли вино и сели на пол, скрестив ноги.

— Спасибо за ужин, дорогая, — сказал я, накладывая хумус на огурец.

Эсси ухмыльнулась.

— Я вообще-то умею готовить. Нам стоит это как-нибудь повторить. Приготовить ужин вместе.

Я чуть не подавился.

— Правда?

— Да. Мне нравится пробовать новые рецепты, но готовить вдвоем веселее. Мама у меня отличный повар, но когда она возвращается из пекарни, готовить ей уже не хочется.

— Логично. — Я сделал большой глоток вина, чтобы слова прозвучали не слишком жадно. — Давай как-нибудь.

Она довольно промычала и хрустнула морковкой.

— Кстати, о твоей маме. Что это было на ужине? — спросил я, аккуратно намазывая ровный слой хумуса. Если не смотреть на нее, шанс был, что она не захлопнет тему. — Она выглядела не в восторге от того, что ты больше не участвуешь в бегах. Она все еще переживает из-за твоего ухода?

— А. Это. — Эсси раздраженно треснула морковку пополам. — Она никогда не любила перемены, сам понимаешь. Она пошла работать в Sweetie Pie, когда ей было шестнадцать, и с тех пор там почти каждый день. Главное правило: не чини то, что не сломано.

Я засмеялся. Я слышал эту фразу Кэт столько раз, что уже не считал.

— Верно.

— Она переживает за меня. Всегда переживала. С того дня, как увидела две полоски на тесте, — усмехнулась Эсси. — Боялась, что я забеременею. Что сверну себе шею. А теперь это что-то новое.

Я посмотрел, как она ковыряет еду, и сделал глоток вина.

— Что именно?

— Не знаю. Будто я ее разочаровала? — Ее плечи опустились. — Что-то изменилось, когда мне стукнуло тридцать. Люди перестают волноваться, что ты делаешь что-то слишком рано, и начинают волноваться, что ты делаешь все слишком поздно. Или не сделаешь вовсе. Замуж, ребенок, семья.

— Знакомо, — сказал я. — Отец намекал не раз, что я подвожу его мечту о бейсбольной команде из внуков.

— Но хотя бы люди думают, что ты обычный тридцатидвухлетний мужик, даже если ты пока не женат и без детей, — сказала она. — От мужчин ждут другого. Никто не считает меня нормальной. Как будто все получили инструкцию, как должны вести себя взрослые, только мне ее не прислали. Я все время разочаровываю людей и даже не понимаю, что делаю не так. Я ведь ответственная! У меня нормальные сбережения, и я даже вкладываю деньги в пенсионный счет. У меня есть работа. Но, видимо, все это ничего не значит, если живешь с мамой или красишь волосы в радугу.

— Или если уходишь на пике из спорта и переходишь в работу ученика, которого никто всерьез не воспринимает? — мягко спросил я.

Она застонала.

— Мама будет злиться на это до конца времен.

— А почему ты ушла? — спросил я, подталкивая ее.

Подбородок у нее дернулся.

— Я не ушла. Я закончила.

Я едва заметно усмехнулся ее боевому виду. Вот она — моя чертовка.

— Ладно. Почему закончила?

— Хм. — Она посмотрела на огонь, задумчивая. — Ты знаешь, кто такая Серена Уильямс?

— Лучшая теннисистка, которая вообще жила? Нет, впервые слышу, — невозмутимо ответил я.

Она закатила глаза.

— Ладно. Ты понимаешь, что она была лучшей, даже если не побеждала всех подряд. Ни одна спортсменка ее эпохи никогда не стала бы лучше нее, даже если выигрывала у нее. В баррел-рейсинге для меня такой была Абигейл Брайсон. Я не была Сереной Уильямс. Это была она. Иногда я была второй в мире. В год, когда ушла, — третьей. Иногда я выигрывала у Эбби, это всегда было круто. Но чаще она выигрывала у меня. И это было нормально. Честно.

Огонь играл на ее лице, и, черт, какая же она была красивая — сидела, ела хумус, пила вино и рассказывала мне о себе. В доме стояла почти полная тишина: ни гудения холодильника, ни шума отопления, снег глушил звуки с улицы. Только треск камина и голос Эсси. Я почти хотел, чтобы электричество так и не вернулось.

Я скучал по этому. По нашей дружбе. Я скучал до чертовой боли.

— Но знаешь что, — продолжила она. — Я больше не становилась лучше. Я могла бы оставаться там же еще лет десять, если захотела бы. Может, когда-нибудь и стала бы первой в мире, если бы у Эбби был плохой сезон или декрет. Но я все равно не была бы лучше, чем была в тот момент. И я это знала. Мне даже не было важно — стану я первой или нет. Я исполнила свои мечты, а они у меня всегда были большими, ты же знаешь. Мне больше не за что было бороться. Никаких новых целей. Мне… стало скучно, — призналась она. — Знаю, звучит неблагодарно, но это правда. Мне хотелось нового вызова. Я просто… закончила.

— По-моему, это совсем не неблагодарность, — сказал я. И это была правда.

— Вот и отлично. Потому что я и не думала быть неблагодарной. Я так говорю только потому, что многие считают именно так. Люди думали, что я эгоистка — что гналась за мечтой, и что я неблагодарная — что бросила ее. — Она помолчала. — Только мама так не думала. Она никогда не считала меня эгоисткой, хотя иногда я сама с этим была согласна. Она считала, что я сумасшедшая. Иногда.

В ее глазах что-то мелькнуло, когда она говорила о маме. И о том, что иногда чувствовала себя эгоисткой. Будто она действительно верила в это.

Я уже не мог это слышать. Я поднял ее с пола и усадил себе на колени.

— Послушай меня, Эсси Прайс. Ты не эгоистка. Мама ездила с тобой на соревнования, потому что сама этого хотела. Она делала для тебя все, потому что она мама, и так поступают родители. Это не значит, что ты обязана была прожить жизнь ради нее. Ты имеешь право жить так, как хочешь сама, и никому не должна жить за кого-то.

Она долго смотрела на меня, перебирая волосы у меня на затылке.

— Хорошо? — настойчиво повторил я.

Она кивнула, уголки ее полных губ приподнялись.

— Хорошо.

— Отлично. А теперь ты идешь за мороженым, а я раздаю карты. Во что играем?

Она пожала плечами, и в свете огня ее голубые глаза будто потеплели.

— Я знаю только одну игру. Покер на раздевание.

— Черт, да.

Могло бы хоть всю жизнь не включаться это электричество — мне было плевать.

Эсси

Через три дня яркое колорадское солнце растопило почти весь снег на дорогах. Но на пастбищах кое-где еще оставались белые пятна, особенно в тени, а горы выше линии леса были полностью белыми и такими останутся как минимум до июня. Меня это не смущало. В Колорадо красивые зимы. Холодные, сухие и при этом полные солнечного света и снега сразу. Я бы выбрала колорадскую зиму вместо флоридского лета в любой день недели.