Бракс меня ненавидел.

С другой стороны… может, именно в этом и была суть. Он точно не был моим любимым человеком, но мое глупое тело все равно реагировало на него неудобным, раздражающим желанием.

— Я всегда говорила: ненависть делает людей похотливыми, — сказала я. — Приятно знать, что это работает даже на таких зануд, как ты.

Я услышала резкий вдох, почувствовала медленный, контролируемый выдох. Хорошо, что я не видела его лица. Мне казалось, оно может причинить боль. А я уже достаточно получила от человека, который когда-то был моим самым близким другом.

Он сжал мои плечи, а потом отнял руки совсем.

— У Пирата первое шоу на следующих выходных. Не уверен, что смогу приехать, но должно быть интересно.

Переход был таким резким, что меня будто хлестнуло. Его отстраненный тон — как вежливо и плотно закрытая дверь перед моим носом.

И это тоже больно. Но знакомо.

Наша дружба закончилась не скандалом. Все изменилось в тот день, когда он едва не погиб, — но тогда я этого не осознала. Мы все еще разговаривали. Он все еще подвозил меня домой после школы, когда Джек оставался на занятиях по военной подготовке. Через неделю я уже понимала: что-то не так. Но не могла понять, что именно.

Наше легкое, естественное общение… исчезло. Он больше не рассказывал мне непристойные шутки. Если я к нему прикасалась, он отстранялся. Мы не смеялись вместе, не дурачились. И когда я пыталась поговорить с ним об этом — в ответ слышала такой вот ровный, пустой тон. Вежливый. Далекий.

Тогда я злилась. Кричала. А когда это не помогло — поняла.

Потому что я уже была в таком месте раньше: стоишь перед стеклянной стеной, а тот, кого любишь, по ту сторону. Ты его видишь. Но дотронуться не можешь.

Если ты не прекратишь плакать, когда я ухожу, я больше к тебе не приду. Так сказал мой отец, когда мне было семь, в один из своих редких визитов. Это подействовало. Я перестала плакать. Но его приезды все равно были такими же редкими.

И это я тоже усвоила.

Я много плакала, когда поняла, что мы с Браксом никогда не вернемся туда, где были. У меня тогда сердце разломалось. Но я не позволила ему увидеть это. Бесполезно было бы.

Так что я просто… перестала. Перестала ждать от него внимания. Перестала надеяться на его заботу. В конце концов — перестала говорить с ним, кроме как из вежливости. А потом эта вежливость стала превращаться в намеренное поддевание.

В свою защиту скажу, что он начал первый.

Но я не могла себя удержать.

Хотя в глубине души знала: все потому, что я до сих пор жаждала его внимания. Любого. Какое только могла получить.

15 лет назад

Я устроилась поудобнее, закинув ноги в носках на торпеду — впереди сорок минут до тропы. Кеды я скинула сразу, как только забралась на пассажирское сиденье старого «Форда» Бракса. Одну руку вытянула в окно, в его машине кондиционера не было от слова «никогда», ловя горячий ветер пальцами, а второй опиралась на широкое сиденье между нами.

Великолепно.

И не только потому, что кирпичное здание школы осталось в зеркале заднего вида, хотя и это было приятно. Я предпочитала считать, что бегу не от чего-то, а к чему-то. Так говорил мой отец. Если всю жизнь убегаешь, прошлое всегда будет дышать в затылок и диктовать каждый шаг. Беги к своему будущему, девочка, и построишь себе жизнь, ради которой стоит жить.

Папа всегда куда-то бежал. Но не ко мне. Не к брату. Не к маме.

Мы были тем, что мелькало у него сзади, пока он несся к очередному захватывающему занятию. Что-нибудь да находилось всегда.

И это было подло. Я знала, что это подло. Но, черт побери… какая же в этом была свобода. Чистая азартная свобода.

Этого я хотела для себя. Только без всего пакета «подростковая беременность и последующее бегство от обязательств», разумеется.

Поэтому сейчас я не убегала от школы. Я бежала к лучшему дню — к тому, что собиралась провести с моим самым любимым человеком на свете.

— Разве не классно, что мы так сделали? — спросила я, не в силах стереть улыбку.

Бракс помедлил:

— Да.

Я изучила его профиль, пытаясь понять, что именно заставило его задуматься перед тем, как дать, по моему скромному мнению, единственно верный ответ. Дело точно было не в школе: итоговые оценки уже выставили. У меня снова вышло средняя тройка с минусом. У Бракса были сплошные пятерки. Он был лучшим учеником в классе, и в следующем году наверняка станет старшим выпускником с речью. Даже без сомнений.

Он просто не любил нарушать обещания, данные Джеку. Так я считала. К счастью, удовольствие от моего общества перевешивало такие мелочи. Надеюсь.

Джека я любила. После Бракса он был моим лучшим другом. Но, несмотря на девять месяцев в одном пузе, у нас с ним почти не было общего. Ни вкусов, ни увлечений, ни предпочтений. Бракс — вот что у нас было общего.

Обычно это подходило всем. Несмотря на разные интересы, мы отлично ладили. Мы всегда были втроем. В какие бы неприятности я ни влезла, Бракс и Джек вытаскивали нас с той же скоростью. С ними рядом я чувствовала себя хорошо. В безопасности. Несокрушимой.

Но иногда… Иногда делиться не хотелось.

Как сейчас.

Между школой и работой на ранчо его семьи у Бракса всегда было полно дел, но с тех пор как он устроился на подработку к единственному юристу Аспен-Спрингс, мне казалось, я его почти не вижу. А когда вижу — рядом обязательно Джек.

Раньше это не раздражало. В последнее время — раздражало.

Будто почувствовав мои мысли, Бракс нашел мою руку на сиденье и слегка постучал по моим костяшкам, не отрывая взгляда от дороги.

— Что?

— В смысле, что? — спросила я.

— Ты пялишься на меня. И молчишь уже пять минут. Чувствую себя так, будто сейчас начнется шторм.

Я рассмеялась.

— Расслабься. Никакого шторма. Просто думала. Лето скоро.

Его левая рука повернула руль. Правая лежала на сиденье не прикасаясь ко мне, но так близко, что я почти чувствовала, как наши пальцы едва-едва касаются друг друга, будто от статического разряда.

— Ты расписание родео составила?

— Еще бы. — Я оскалилась.

Это лето открывало мой последний сезон в юниорских бочках. Я была в лучшей форме в жизни. Чемпионский титул принадлежал мне, и я собиралась его защищать. Почти каждые выходные я буду в дороге — Оклахома, Теннесси, Невада, Техас. Это было утомительно, но это был вкус настоящей жизни, которая меня ждет.

— Еще год, — тихо пообещала я себе.

— А потом? — спросил он, будто не знал.

И это одна из причин, почему я его любила: он давал мне болтать о мечтах без осуждения, даже если звучало все дико. Он никогда не сбивал мое воодушевление «будь реалисткой», как Джек.

— А потом мировое господство, конечно. Заработаю миллион долларов на баррел-рейсенге. Стану следующей Шармейн Джеймс.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Ты не будешь следующей кем-то. Ты будешь первой Эсси Прайс. Маленькие девочки будут воображать, что они — это ты, когда будут объезжать бочки на своих пони.

Я хотела сказать «спасибо», но вышел какой-то подавленный звук, который он вряд ли смог расшифровать. Если бы я была плаксой, тушь уже текла бы черными дорожками. К счастью, я не такая.

Я стукнула его в плечо.

— Вот именно.

— Ай! — Он потер плечо, и мне сразу стало не по себе, потому что его правая рука перехватила руль у левой. — Ты хочешь нас угробить, чертовка?

— Да не больно тебе! — фыркнула я.

Но внутри я светилась. От прозвища.

Это было не «детка» и не «милая» — не то, что парень говорит девушке. И это мне нравилось. Значило, что он не назовет так кого-то еще. Прозвище было только моим.

Он улыбнулся.

— Нет, не больно. Просто решил подбодрить тебя. Удары тяжело ставить, когда у тебя такие крошечные ручки. — Он накрыл мою левую ладонь своей — полностью, целиком.