И ведь в этом было самое удивительное: я провела всю жизнь рядом с лошадьми. Сначала как девчонка из конюшен, прибившаяся к семье Хейлов и помогающая по ранчо за то, что они позволяли мне кататься, когда захочу. Потом — как хозяйка своих собственных лошадей и профессиональная наездница в баррел-рейсиге.

Это все помогало, но сама работа тренера была для меня совершенно новой. Я всегда была лишь со стороны клиента и понятия не имела, что нужно, чтобы превратить лошадь и всадника в команду-победителя. Сколько там тонкостей. В баррел-рейсинге я думала только о том, как лошадь работает со мной и для меня одной. А теперь мне важно было подготовить лошадь для другого человека, а у каждого наездника свои заморочки, как и у каждой лошади. Задача та еще.

Но черт, как же это было интересно.

Я видела себя в этом еще долго. Не на всю жизнь, пока мысль о «навсегда» я просто не могла осознать. Но десяток лет? Вполне.

Планировать всю жизнь вперед я не хотела. Сейчас я хотела спланировать только ужин.

Мы с мамой работали так много, что чаще всего питались тем, что она брала домой в Sweetie Pie. Хотя я умела готовить. Даже любила, когда приходило настроение. У меня был целый инстаграм, забитый шефами и рецептами, чтобы я никогда не готовила одно и то же дважды. Мне нравилось листать ленту, открывать еду, о которой я бы иначе никогда не узнала. Аспен-Спрингс был лучшим местом в мире, но кухня здесь ограничивалась бургерами и пиццей.

Сегодня я задумала сделать карри из красной чечевицы — если смогу дотянуться до банки кокосового молока. Обычно с верхней полкой у меня проблем не возникало: рост позволял. Но плечи горели после дневных дел на ранчо.

Я поморщилась от боли, потянувшись вверх. И вдруг над моей головой появилась чужая рука, схватившая банку прямо перед моим лицом. Даже не оборачиваясь, я знала, кому принадлежит эта чертова рука. Бракс еще в школе выбрал себе дезодорант и лосьон после бритья и был верен им до конца дней, видимо. Я узнала бы этот теплый, пряный запах гвоздики где угодно.

Когда я повернулась, он хмурился.

— Что с тобой? — спросил он, оглядывая меня сверху вниз, будто искал травмы.

— Почему ты, блин, повсюду? — проворчала я, протягивая руку к банке. — Отдай.

— Я не могу быть повсюду, — рассудил он. — Это буквально невозможно. Но если ты имеешь в виду, что мы часто сталкиваемся, то объяснение простое. Ты работаешь на ранчо моей семьи. Мой дом — в квартале от твоего. В городе один-единственный супермаркет. И, как все люди, мы оба должны есть. Вот и встречаемся.

— Ну спасибо, объяснил очевидное. Ты правда не можешь удержаться, да? — Я покачала головой. — Вот почему люди тебя не любят, если ты вдруг интересовался.

Я шагнула, чтобы пройти, но он повернул тележку так, что перегородил мне проход.

— Я спрашиваю, почему ты держишься за плечо. Что с тобой?

Я тут же опустила руку и метнула в него злой взгляд.

— Это не твое дело. Травмы часть работы на ранчо. Видимо, ты слишком давно сидишь за столом и размяк.

— Милая, уверяю, ничего мягкого во мне нет, — его губы дрогнули.

Я медленно, придирчиво окинула его взглядом, останавливаясь там, где ему больнее всего. Но себе сделала хуже. Потому что вспомнила, как Джеймс сказала, что Адам — «младший брат», и щеки вспыхнули жаром. Я прорвалась мимо него.

На этот раз успешно. Почти выбралась из прохода, когда его ладонь легла мне на плечо, пальцы охватили ключицу, почти над грудью.

— Эй!

— Я могу это исправить.

— Не сработает, — буркнула я. — Ты слишком раздражаешь. У меня мышцы от этого еще сильнее сжимаются. Тело тебя отвергнет.

Но его большой палец нашел узелок там, где плечо сходилось с шеей, и я тихо всхлипнула. Он мягко рассмеялся.

— Вот так, — сказал он тем тоном, которым успокаивают пугливую кобылу.

Я хотела снова напрячься назло ему, но глаза сами закрылись, голова наклонилась вбок, освобождая ему доступ. Его ладонь скользнула под воротник моей футболки. Узелок не продержался и минуты, растаял от мягкого, настойчивого давления. Гадина.

Бракс наклонился ниже, его щетина царапнула мне ухо.

— Думаю, твое тело ко мне относится вполне благосклонно, — прошептал он.

— Ага. Мое тело много чего любит и далеко не все это полезно, — проворчала я. — Текилу, бекон, Бобби Уотерса.

Последний был наездником на быках — харизма, ноль мозгов, и ошибкой, которую я совершала больше одного раза. Обычно после слишком большого количества текилы.

Его палец резко вдавился глубже, и я распахнула глаза.

— Никогда не произноси его имя, когда мои руки на тебе, — прорычал он мне в ухо.

Я развернулась, глядя на него как на сумасшедшего.

— Ты вообще серьезно? Я же не… — Слова застряли, когда я увидела ярость в его глазах.

Я никогда его таким не видела. Раздраженным — да. Занудным — разумеется. Но это было что-то другое. Что-то, от чего каждая клеточка моего тела вздрогнула.

Все равно я не удержалась и поддразнила.

— Тогда убери руки. Я скажу любое имя, какое захочу.

Он не шелохнулся, просто смотрел. Ждал.

Ну уж нет. Он мог ждать вечно — я не сдамся.

Только… его взгляд внутри меня творил что-то странное. И между бедер становилось до смешного влажно. И второе плечо у меня тоже было в узелках.

— Ладно, — выдохнула я и отвернулась. — Не то чтобы это важно — ты все равно никогда больше не будешь держать меня руками, но я обещаю не произносить его имя.

Имя того дурака этого не стоило, так что потери ноль.

Давление тут же стало мягче. Он водил кругами, разглаживая напряжение, которое сам же и создал.

— Видишь, это было не так уж трудно, — пробормотал он.

— Заткнись и сделай вторую сторону.

Он хмыкнул.

— Как прикажешь, мадам.

— А что у тебя вообще с ним? — спросила я. — Я думала, вы даже не знакомы.

— С кем?

Кажется, он меня проверял. В голосе у него звучало издевательское.

— Ты прекрасно знаешь с кем, — огрызнулась я. — Мне нельзя говорить его имя, помнишь? — Когда его вторая рука присоединилась к первой, это было как награда. — Это из-за Зака?

Зак не был наездником на быках, но они с тем типом выступали в одном родео — в слэме.

— Нет. Он и Зак отлично ладят, насколько мне известно. Зак никогда не говорил иначе. Просто я терпеть не могу этого мужика.

— А. — Я не стала докапываться. Мне, честно говоря, было все равно. У него были волшебные руки. Я наклонилась от его прикосновения и застонала. — Ммм.

Миссис Готлиб, тянувшаяся к банке тушеных помидоров, уставилась на нас с отвисшей челюстью.

— Займитесь своими делами, миссис Готлиб, — сказала я, но в голосе не хватало обычной резкости — мышцы у меня буквально таяли.

Впрочем, спорить было бесполезно. Миссис Готлиб — жена фермера и президент Общества благоустройства Аспен-Спрингс. Ни один день в жизни она не занималась своими делами.

— Неприличие, вот что это, — пробормотала она, поспешно уходя, не глядя, будто боялась, что мы начнем совокупляться прямо здесь, между полок.

Грудь Бракса вибрировала тихим смешком.

— У нее шестеро детей. Должна бы знать, что такое неприличие.

Я снова застонала.

— Только не переставай.

Его руки чуть дернулись, сжались на моей коже.

— Начинаю понимать, почему она так сказала.

— Сильнее, — сказала я, потому что никогда не могла удержаться от маленького спектакля. И еще потому, что, господи милосердный, когда Бракс разминал узел, у меня было ощущение, будто я умерла и попала в рай.

— Веди себя прилично, чертовка, — предупредил он.

— Да ладно. Миссис Готлиб все равно подслушивает, даже если не видит нас. Хоть пусть будет за что.

— Да, но мой член тоже тут, и если ты не прекратишь, я отсюда нормально не уйду.

Я обомлела. Меня трудно было шокировать, и я всегда придерживалась принципа «последнее слово за мной», но это… это Бракс. И он сейчас обвинил меня в том, что я возбуждаю его. Честно, парад болтающих слонов удивил бы меня меньше.