Не то чтобы я не чувствую то, что сказала женщине, но отдаю себе отчёт, что преувеличиваю. Давлю на сопереживание. На деле если бы была моя возможность, я хоть на улице ночевала под мостом, но не стала бы просить помощи у Дениса. Это отец с ним связался, а я просто как приложение иду. И настолько не хочу чувствовать себя обязанной Исаеву, что как будто и не чувствую совсем.
Женщина растерянно оглядывается на других поваров. Кажется, ей неловко.
— Я не уверена, что хозяин... — нерешительно начинает, но я резко перебиваю дальнейшие возражения:
— Я хорошо готовлю, — не могу больше ждать и надеяться, а потому пока говорю, прохожу вперёд, к плитам и разной другой современной технике, столам и следящим за мной поварам. — Поверьте, я всегда это любила, и…
Сбивчиво рассказываю воспоминания из детства, связанные с кухней. После смерти мамы она была на мне. Говорю, как училась готовке и как любила экспериментировать, как папа хвалил и звал гостей… Но никто не реагирует на мои истории. Единственное, что я ощущаю наверняка — настороженные любопытные и в то же время напряжённые взгляды.
Но сдаваться всё равно не тянет. Не сейчас, когда я уже заявилась и взбаламутила тут всё. Я ведь прекрасно понимаю, как дико всё это выглядит для поваров Дениса, привыкших только к его распоряжениям. Ну никак они не могут доверять вмешательству посторонней особы в их дела.
Но я-то вправду умею... И мне кажется, на очень даже достойном уровне. Во времена, когда мы с папой ходили в рестораны, я нередко замечала, что могу повторить блюдо дома и оно будет гораздо лучше.
Может, и здесь просто приступить к демонстрации умений?
— Что это вы делаете? — спрашиваю, заглянув в кастрюлю. — Том Ям? А что, если...
И, прежде чем меня остановят, я просто продолжаю готовку, экспериментируя с проверенными пряностями и специями. Попутно проговариваю свои действия, размышляю вслух. И, если первое время повара только всплёскивают руками и стараются меня спровадить, то скоро как будто заинтересовываются.
Я ведь даю им попробовать и оценить, советуюсь, спрашиваю их мнения. Всячески показываю, что именно они здесь главные, несмотря ни на что. Это срабатывает. Постепенно атмосфера напряжения развеивается.
Начинается общение. Сначала только по делу, а затем хоть и с лёгкой осторожностью, но всё больше на другие темы. Мелькает даже мысль, что наконец встретила в этом городе людей, которые будут относиться ко мне с теплом.
Но как назло этому выводу, в какой-то момент напряжение вдруг возвращается. Ответы поваров мне снова становятся отчуждёнными и односложными. А ещё появляется настойчивое такое ощущение, что они хотят, чтобы я ушла.
Но не говорят об этом... Возможно, не всё потеряно? Усиленно пытаюсь вернуть их вот так внезапно утраченное расположение ко мне. Но все эти попытки ни к чему не приводят.
А потом я замечаю, что повара то и дело оборачиваются. Машинально следую их примеру… И прям разом пропадает желание с кем-либо общаться.
На кухне стоит Денис и о чём-то тихо говорит с шеф-поваром, той самой женщиной, с которой у меня сегодня всё начиналось. Как давно это длится, понятия не имею — даже не заметила, как она отошла. Слишком увлеклась готовкой и налаживанием отношений с поварами, чтобы обратить на это внимание.
А теперь против воли уставляюсь на Дениса. Просто не в силах отвести взгляд. Как оцепенение какое-то дурацкое. Он бросает быстрый ответный — и становится ясно, что не впервые видит меня здесь.
Значит, Денис уже какое-то время тут стоит и, возможно, наблюдает. Ведь ни тени удивления, гнева или какой-либо ещё возможной эмоции по поводу моего пребывания на его кухне у него на лице нет. Да и шеф-повар, видимо, успела разъяснить ему ситуацию.
Но как давно Денис здесь? Что мог увидеть-услышать? Даже неловко прикидывать варианты... В голове машинально прокручиваются мои реплики с поварами, мои действия по готовке...
Знать бы, какие эмоции у Дениса вызвало увидеть, что я тут вмешиваюсь в процессы. По нему сложно сказать... Хотя что-то подсказывает, что мне вряд ли сойдёт подобное с рук. Ведь даже если бы хозяином дома был кто-то более сговорчивый, вряд ли обрадовался, если бы кто-то посторонний тут свои порядки устанавливал. А выглядит со стороны всё наверняка именно так.
Так что пора бы настраиваться на очередную конфронтацию с Денисом. И всё, на что я надеюсь сейчас — что у него хватило такта не отчитывать меня при поварах. На большее и не рассчитываю.
К счастью, надежды всё-таки сбываются. По крайней мере, за напряжённые секунды моего ожидания ничего такого не происходит. Перекинувшись ещё несколькими словами с главной на кухне, Денис смотрит на меня. И не просто смотрит... И взглядом, и движением головы предлагает выйти с ним.
Что ж, не стоит испытывать судьбу или его терпение.
Молча идём почти до моей комнаты. Останавливаемся в коридоре рядом. Оглядываюсь по сторонам и замечаю, что никого из горничных и ещё какой прислуги в зоне видимости нет.
С одной стороны, это утешает: свидетелем предстоящей сцены никто не станет. С другой, значит, вот-вот она случится. И я снова один на один с Денисом.
Лихорадочно подбираю всевозможные оправдания, которые могут устроить его и не давать повода отыгрываться на папе; как вдруг замечаю, что в глазах развернувшегося ко мне Дениса нет строгости. Ни тени злости, негодования, даже раздражения или презрительной снисходительности. Но нет и ледяного равнодушия. Скорее, странная неловкость.
И это пугает. Намного сильнее, чем любая другая возможная эмоция. Выбивает почву из-под ног. Мрачное предчувствие окутывает всё настойчивее...
Сердце пропускает удар, прежде чем лихорадочно забиться где-то у меня в висках. Я ведь вижу, что Денис хочет что-то сказать и, наверное, впервые в жизни подбирает слова. Всё словно замедляется, плывёт перед глазами.
Я отчётливо понимаю, что случилось что-то серьёзное. И страшное. Ещё до того, как слышу почти мягкий сейчас голос Дениса:
— У твоего отца сердечный приступ. Всё очень серьёзно.
Исаев говорит что-то ещё, но у меня слишком головокружительно переворачивается мир снова и снова, чтобы я была способна разобрать. Не вслушиваясь в объяснения, бегу в комнату папы. При этом не обращаю внимания ни пошёл ли Денис следом, ни появляется ли кто ещё в зоне видимости. Лишь мельком замечаю, что у отца в комнате много врачей. И главный из них совсем молодой, по виду ровесник Исаева.
Папа лежит в кровати в полусознательном состоянии. Он едва бормочет что-то, но явно считал необходимым донести свои мысли до собравшихся в комнате. Настойчиво пытается связно их сформулировать, словно от этого зависит всё.
Его толком не успокаивают: врачи заняты другим. Я какое-то время пытаюсь прислушаться и разобрать слова из звуков, но получается так себе.
Сижу на краешке его кровати и пытаюсь осознать реальность. В голове не укладывается, что такое действительно могло случиться. И ведь только сегодня думала, как, наверное, тяжело папе переживать весь этот кризис, случившийся с нами… Держать в уме детали, которыми не хотел делиться со мной...
А ведь я так привыкла, что он всегда рядом. Даже как будто не верила, что вообще могло быть иначе. Воспринимала его чуть ли не неуязвимым. Папа не привык на что-либо жаловаться, а потому в полной мере я никогда не ощущала, что он переживает. И уж тем более мне и в голову не приходило, что у папы могут быть проблемы со здоровьем.
Внезапный такой удар судьбы. Ещё никогда не чувствовала себя такой потерянной и беспомощной. Даже когда отец впервые дал знать, что у нас крупные проблемы.
Сквозь затуманившееся сознание до меня доносится смысл его обрывочных фраз. Папа даже не понимает, что я здесь... Говорит обо мне так, будто я где-то далеко — жалеет, что не придётся остаться одной в разгар нерешённых крупных проблем семьи. Будто это единственное, что стоит его жизни и здоровья...
Меня прорывает. Кидаюсь к нему, за руку беру, уверяя, что всё у нас будет хорошо. У обоих! И что хватит говорить так, будто он и не рассчитывает жить дальше.
