Закончив, я принялась теребить нитки на наволочке. Её давно пора было заменить. Были бы только деньги.

— Вот почему ты ненавидишь, когда я называю тебя принцессой.

Я кивнула.

— А шрам?

— Остался после операции, когда мне извлекали пулю. Его можно убрать с помощью пластической хирургии. Когда-нибудь я накоплю денег и сделаю операцию. — Я покачала головой. — Ненавижу его. И не только потому, что Тома он настолько оттолкнул, что в ту ночь, когда мы попытались заняться сексом, он даже не смог возбудиться. Тогда я пообещала себе, что буду спать только с тем, кто действительно меня уважает.

— Авива, — перебил Джек. В его голосе слышалась боль.

Но я продолжила. Мне нужно было выговориться.

— Я ненавижу этот шрам, потому что он напоминает мне о невозможном выборе. О том, что я не смогла спасти их обоих. Все эти годы я пыталась искупить свою вину. Делала всё, чтобы дать Ашеру жизнь, которую он заслуживает. Ещё в школе подрабатывала официанткой без оформления, откладывала каждую копейку, просила помощи у родственников, которые нас ненавидели. Это было изнурительно. И до сих пор изнуряет. Я устала, Джек. Так устала. Но что бы я ни делала, ничего не меняется. Я ненавижу этот шрам. Для меня он доказательство того, какая я слабая и эгоистичная.

На этот раз я не смогла сдержать рыданий.

Джек молчал. По его лицу пробегали какие-то тени. Я понятия не имела, о чём он думает, и не была уверена, что хочу знать. Я только что дала ему столько поводов причинить мне боль. Неужели совершила ошибку?

Но сказанного уже не вернуть.

Вдруг он в два широких шага пересёк комнату и опустился передо мной на колени. Его ладони осторожно скользнули по моим обнажённым икрам. Я не понимала, кого он пытается успокоить: меня или себя.

— Нет, — произнёс он. — Авива, нет.

Моё настоящее имя. Не «принцесса».

Он произнёс его так легко, с нежностью, которой я не хотела и, как мне казалось, не заслуживала.

— Авива, твой шрам не уродлив. И ты не уродлива. Ты прекрасна, — сказал он, словно прочитав мои мысли.

Позволить ему увидеть меня настоящую, мой шрам, мои страхи, было невыносимо страшно.

Я покачала головой.

— Не лги мне.

— Я найду Тома и уничтожу его, — произнёс Джек. За мягкостью его голоса скрывалась ярость. — Он полный мудак. Просто испугался твоей силы.

Он наклонился и коснулся губами шрама чуть ниже ключицы, над грудью.

— Авива, ты самое прекрасное, что я когда-либо видел. Иногда меня самого это бесит. Настолько сильно ты меня потрясаешь. Но это правда.

Он снова поцеловал верхнюю часть шрама, затем отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Если хочешь операцию, я оплачу её. Хоть прямо сейчас. Я даже представить не могу, каково тебе видеть этот шрам каждый день. Но знаешь, что он говорит мне, моя маленькая фурия? Что ты здесь. Живая. Со мной. И потому для меня это самая прекрасная часть тебя.

— Джек…

Но он ещё не закончил.

— Конечно, ты устала. Ещё бы. Я всё исправлю, обещаю. Я позабочусь о тебе. Тебе больше никогда не придётся беспокоиться о деньгах. Ни о чём.

Никто никогда не говорил со мной так.

Никто.

Какая-то давно остывшая часть меня вдруг согрелась. Я притянула его к себе, и он целовал меня снова и снова. Его объятия окружали меня, поглощали целиком. Я чувствовала себя в безопасности. Чувствовала, что принадлежу ему. Я снова потерялась, но на этот раз не в прошлом, а в Джеке.

Моя, говорили его поцелуи.

Моя.

И на этот раз я не сопротивлялась.

Мой, отвечали мои поцелуи.

Твоя, словно соглашался он.

— Моя маленькая фурия, — прошептал Джек.

И мне понравилось, как это прозвучало.

Когда он раздвинул мои бёдра, я не остановила его.

Когда коснулся меня губами, я погладила его по волосам, давая понять, что хочу продолжения.

А когда он оказался надо мной, я приняла его, не отводя взгляда от его глаз. Мы двигались вместе, и я крепко обнимала его за спину. В тот миг между нами было нечто большее, чем дьявольская сделка, которую мы когда-то заключили.

Это не могло длиться вечно.

Но сейчас, в этот идеальный миг, я хотела именно этого. Хотела его. Хотела принадлежать ему и знать, что он принадлежит мне.

Если бы только всё могло остаться так навсегда.

Джек

Маленькая фурия.

Моя маленькая фурия.

Я прижал Авиву к себе, уткнулся носом в её волосы и вдохнул знакомый аромат.

Она ненавидела, когда её называли принцессой, но никогда не объясняла почему. Меня переполняла ярость: на убийц её родителей, на самого себя. И всё же я продолжал нежно гладить её. Она не заслуживала грубых объятий. Как не заслуживала и того, что я вытворял с ней последние недели. Я вымещал на ней собственную ярость, страхи и бессилие перед чувствами, которые не мог контролировать.

И сейчас я владел собой не лучше, чем прежде. Скорее наоборот: я почти физически ощущал, как рвутся последние нити моего самообладания. Внутри бесновался зверь, скрёб когтями прутья клетки и выл, требуя свободы. Он хотел причинить боль каждому, кто когда-либо обидел Авиву.

Включая меня.

Я не заслуживал её. Но это ничего не меняло. Я всё равно собирался удержать её рядом.

Мне следовало раньше понять, что она для меня значит. За свою жизнь я переспал с таким количеством людей, что давно сбился со счёта. Вырвавшись из удушающих стен родительского дома, я спал со всеми, кто был не против: с мужчинами и женщинами, с теми, кто был старше меня, и с ровесниками. Мне было плевать на всё, кроме возможности хоть ненадолго забыться.

С Авивой с самого начала всё было иначе. Я проиграл в тот миг, когда впервые её поцеловал. Но если поражение ощущается именно так, я больше никогда не хочу побеждать.

Она назвала меня лжецом. И была права. Всё это время я лгал самому себе.

Сквозь занавески пробивался рассветный свет. Мы провели вместе много часов, то нежно прикасаясь друг к другу, то поддаваясь необузданной страсти. Каждая секунда казалась лучше всего, что я знал прежде. Разве что возможность просто лежать вот так, обнимая её, была ещё дороже.

Она тихо, довольно зевнула.

— Ты обещал рассказать мне о… — Она запнулась.

Я сглотнул.

— О том, что меня сломало.

Она кивнула.

Вздохнув, я постарался не утонуть в воспоминаниях.

— Мои родители… религиозные люди. Чертовски набожные. Отец практически жил в синагоге. Во всяком случае, раньше. Теперь не знаю: мы не разговаривали много лет. Он никогда не работал и рассчитывал, что на скромную мамину зарплату можно прокормить всю нашу семью из восьми человек. Община подбрасывала нам немного денег. Хватало, чтобы сохранить крышу над головой и не остаться без еды. Не более того.

— Восьми?

— У меня пятеро братьев и сестёр. Шестеро, если считать Маркуса.

Она задумалась, а я продолжил, перебирая прядь её волос.

— Отец был жестоким. Бил нас, унижал. Мать почти не трогал. По крайней мере, при нас. Что происходило за закрытыми дверями, я не знаю.

В комнате вдруг стало холодно. Насколько же я сам стал похож на него?

— Джек, — прошептала моя маленькая фурия, словно почувствовала, что я снова проваливаюсь в прошлое и вину. — Останься со мной.

— А мать никогда нас не защищала. Теперь я не виню её: она просто пыталась выжить, как и все мы. Больше всех доставалось моему брату Мике. А потом однажды он исчез. Следом ушла наша сестра Ребекка. Я был третьим ребёнком и делал всё, чтобы защитить младших, стать преградой между ними и отцом. Сейчас я понимаю, почему старшие ушли. По крайней мере, стараюсь понять. Но тогда мне казалось, что меня бросили. Мать, брат с сестрой, община. Все. Я решил, что рассчитывать можно только на себя.

Авива повернулась ко мне.

— Пока не появился тренер Дженсен, — произнесла она, наконец сложив всё воедино.

— Пока не появился тренер, — подтвердил я. — При общественном центре был каток. Управляющая делала вид, что не замечает, как я беру коньки и клюшку напрокат и выхожу на лёд. Я до сих пор ей благодарен. Только там я чувствовал себя в безопасности и мог хоть что-то контролировать. Приходил после школы и оставался допоздна. Иногда она даже не закрывала каток, пока я не уходил.