Он прикусил мочку моего уха и понизил голос. Его дыхание щекотало мне шею.

— Ты снова обмочила мой член. Тебе нравится эта картина, да? Авива Фельдман, маленькая секс-игрушка Джека Фельдмана...

Это была оговорка: в этой богом забытой фантазии он назвал меня своей фамилией, и это сработало. Я заплакала в подушку, когда в моем теле произошел мягкий, но мощный взрыв, моя киска сжалась и запульсировала вокруг него, когда невероятное удовольствие захватило меня.

— Вот так. Ты кончаешь на мой член, — стонал он, и затем влажный жар разлился в моей киске, когда он тоже кончил, его член пульсировал внутри меня. Я дрожала, перевозбужденная и измученная его словами. Я снова кончила от ощущения его, от осознания того, что он был голым, наполнял меня, и я ничего не могла с этим поделать.

Второй оргазм был лучше и хуже первого — сильнее, острее, пронзив меня до глубины, так что все мои сдерживаемые эмоции вырвались наружу: похоть, отвращение и невероятное облегчение, не только от физического освобождения, но и от осознания, что мне не нужно ничего делать прямо сейчас, не нужно принимать решения, что все, что я должна делать, — это чувствовать.

Наконец, он расслабился, позволяя мне почувствовать весь его вес. Я ожидала, что он выйдет из меня, но он остался на месте, даже когда его член стал мягче. Сперма вытекла, попав на его яички, между моих бедер, по всей постели.

— Я бы очень хотел, чтобы мы могли остаться так навсегда, — вздохнул он.

— Но тебе нужно пойти пописать, чтобы снизить риск инфекции мочевыводящих путей.

Бурча про себя, он сказал:

— Видишь, я знаю, как ухаживать за тобой после секса.

Я фыркнула.

Проследить, чтобы я сходила в туалет, ещё не значило позаботиться обо мне после секса. А вот то, что он обнимал меня ночью, почти можно было назвать заботой. Но я не собиралась поправлять его и рисковать повторением.

Он развязал мои запястья, прежде чем взять их в руки и растереть, восстанавливая кровообращение. И полностью сбил меня с толку, когда нежно поцеловал каждое запястье там, где бился пульс. После этого он слез с меня, освободив меня.

— Где моя одежда?

— Тебе не нужна одежда, — спокойно ответил он.

Я сжала бедра.

— Что, ты хочешь снова меня трахнуть?

Он вздохнул.

— Я всегда хочу тебя трахнуть, Авива. Но нет, сейчас я буду держать тебя в объятиях, мы поговорим, а потом я накормлю тебя завтраком.

Завтрак. Как будто мы были парой, а не тираном и...

...жертвой.

Я стала жертвой. Его жертвой. Но я не была жертвой. Отказывалась ею быть. Он пытался сломать меня, почти добился успеха, но я была сильнее. Я не сдалась, не поддалась. Мне было все равно, как было жарко, как хорошо было с ним заниматься сексом.

— Ты зашел слишком далеко, Джек. Когда заставил меня принять наркотики и снять рубашку на глазах у всей твоей чертовой команды.

Гнев был приятен. Гнев давал силу. Гнев был полезен.

— Где моя одежда? — спросила я снова.

Молча он встал с кровати, подошел к шкафу и вернулся с моей одеждой, аккуратно сложенной.

Я села на край кровати, натянула брюки и рубашку, собрала спутанные волосы в нечто похожее на пучок. Мне ещё ни разу не приходилось совершать «прогулку позора», и тот факт, что мне придется это сделать, причем в субботу утром, при дневном свете, меня бесил. Знание того, что мой шрам был виден при дневном свете, бесило меня. Все в этой ситуации, все в нем бесило меня. В моей голове прокручивались моменты прошлой ночи: как я потеряла контроль над собой, пока все смотрели, как Дэйв Лоусон заметил мой шрам и объявил об этом всем в комнате, как Джек нес меня по лестнице, а я сопротивлялась ему. Это было унизительно и опустошительно, и я должна была покончить с этим. Я уже говорила это раньше, говорила себе это раньше, но прошлой ночью Джек перешёл черту, после которой пути назад уже не было. Если я останусь с ним, если позволю этому продолжаться, то стану человеком, которого не узнаю.

Может, я уже стала таким человеком? Я не хотела быть чужой для себя.

Нет. Все.

Я.

Закончила.

С ним.

Я извинюсь перед Ашером, когда Джек разрушит наши жизни. Я найду другой способ добиться справедливости и уничтожить Джошуа Дженсена. Но я не могу больше этого выносить.

Джек наблюдал за мной, пока я одевалась. Я отказалась отвернуться, опустить взгляд, дать ему какое-либо удовлетворение своей покорностью или страхом. Нет, я смотрела ему прямо в глаза, как вчера вечером, когда плакала. Я не собиралась съеживаться перед ним.

Больше не собиралась.

Я не позволю ему снова причинить мне боль.

Мы оставались в таком положении: я сидела на кровати, он стоял у шкафа, и мы смотрели друг на друга. Никто из нас не говорил, но молчание говорило за нас. Между нами было столько ненависти, гнев с моей стороны, что-то с его. Но я не могла попасть в ловушку, пытаясь понять, что он чувствует. А эта колющая боль в груди, похожая на грусть, на сожаление? Наверное, это последствия «Виксен».

— Джек? — спросила я, придав своему голосу сладость.

— Что такое? Хочешь остаться? Я готовлю отличные блины.

Он улыбнулся мне, но его глаза остались холодными.

— Жаль, что я тебя встретила. Никакая справедливость не стоит того ада, через который ты меня заставляешь пройти. Я никогда, никогда не хочу тебя больше видеть.

Его лицо стало каменным.

— Как пожелаешь, принцесса, — сказал он.

С этими словами он нажал кнопку на двери. Замки разблокировались с писком, и он отступил в сторону, протянув руку, чтобы проводить меня за дверь.

Надев на ноги изношенные кроссовки, я уклонилась от его руки и решительно вышла из его дома и, надеюсь, из его жизни.

Как только я вышла в коридор, он остановил меня четырьмя леденящими словами:

— Увидимся на занятиях.

Авива

Я провела субботу и воскресенье на диване под одеялом, пересматривая «Теда Лассо» вместе с обеспокоенной Товой. Она умоляла рассказать, что происходит, но я знала: стоит мне заговорить, и она немедленно отправится в полицию. А ещё я боялась, что ей станет стыдно за меня. За то, что я так долго терпела выходки Джека.

Но больше этого не будет.

Телефон молчал. Посылок тоже не приносили. Я вздохнула с облегчением, хотя понимала: это ещё не конец. Я даже выяснила, можно ли отказаться от курса «Девиантная психология» посреди семестра без ущерба для успеваемости. К сожалению, на таком этапе мне просто поставили бы неудовлетворительную оценку.

Оставалось одно: умолять профессора Джонатана разрешить мне сменить партнёра по проекту.

В понедельник я заставила себя подняться, принять душ и одеться так, чтобы скрыть шрам. Обернув шарф вокруг шеи и заправив его под топ, я замерла перед зеркалом в ванной, разглядывая тёмные круги под глазами.

А если кто-нибудь сфотографировал меня? Снял всё на видео? Вдруг запись уже гуляет по интернету?

Что, если пятничный вечер разрушил мою жизнь так, как я даже представить себе не могла?

В гостиной Това готовила нам кофе.

— Това?

— Что такое?

Я сглотнула.

— В соцсетях ведь не появилось никаких… публикаций обо мне? Можешь проверить?

Она пристально посмотрела на меня.

— Хочешь объяснить почему?

Я покачала головой. Това вздохнула, взяла телефон и принялась листать ленту.

— Нет, ничего. Но, клянусь богом, Авива, ты должна рассказать мне, что происходит. Тебе не обязательно справляться со всем в одиночку.

Я заморгала, сдерживая слёзы.

— Ты у меня самая лучшая. Я тебе это говорила?

Она наклонилась и обняла меня.

— Нет, это ты самая лучшая. Самая сильная, смелая и преданная. Но тебе не обязательно всегда быть такой.

Даже узнав, что никто не выложил произошедшее в хоккейном клубе, я не смогла расслабиться. Если запись ещё не появилась в сети, это не означало, что её не опубликуют позже. Или что кто-нибудь не создаст фальшивый аккаунт на OnlyFans и не разместит её там. Я подавила желание написать Джеку и умолять его ничего не выкладывать и предупредить команду. Так я лишь подкинула бы ему идею. Оставалось молиться, чтобы ни он, ни кто-либо другой до этого не додумались.