На занятия я шла медленно. Я знала, что опоздаю, но совершенно не хотела туда идти. Не хотела видеть Джека. И возвращаться в аудиторию, где мы впервые занялись сексом, тоже не хотела. С этим местом было связано слишком много воспоминаний. И не все они были ужасными.

Когда я добралась до аудитории, дверь оказалась заперта. Пришлось стучать, и уже это было унизительно. Но ещё хуже стало, когда профессор Джонатан открыл и посмотрел на меня с тревогой.

— Авива, ты опоздала. Ты ведь никогда не опаздываешь. Всё в порядке?

Его голос разнёсся по коридору. Наверняка в аудитории всё услышали.

Я выдавила улыбку.

— Всё хорошо. Проспала.

Он уставился на меня.

— Сейчас четыре часа дня, Авива. — Его лицо посуровело. — Я ожидал от тебя большего, чем гулянки до утра в воскресенье.

Кто-то в аудитории хихикнул.

Профессор вздохнул.

— Заходи. Я поменял рассадку и сейчас всё объясню.

У окна оставалось одно свободное место. Джек сидел не рядом с ним, как я ожидала, а возле другой девушки.

Мне всё равно. Мне всё равно. Джек Фельдман ничего для меня не значит. Совсем ничего.

Взяв себя в руки, я села на единственное свободное место, достала потрёпанный ноутбук и сосредоточилась на профессоре. Только на нём.

Он откашлялся.

— Пока тебя не было, Авива, группа решила поменять партнёров по проекту. Теперь Джек работает с Кэти…

Может ли сердце упасть ещё ниже? Или уже провалиться сквозь пол?

Я глубоко вдохнула, стараясь сохранить невозмутимое лицо.

— Значит, я буду работать с Себастьяном? — спросила я, вспомнив студента, который раньше хотел стать моим партнёром.

Профессор Джонатан выглядел виноватым.

— Себастьян предпочёл остаться в прежней группе.

— Ничего подобного, — пробормотал Себастьян.

Что?

Профессор кашлянул.

— Ты будешь работать одна, Авива. — Он вдруг просиял. — Но можешь в любое время зайти ко мне в кабинет, если захочешь что-нибудь обсудить.

Я взглянула на Джека. Он выглядел совершенно равнодушным. Это только укрепило мою уверенность в том, что между нами всё кончено.

Какое, к чёрту, облегчение. Всё позади. И я всё-таки смогу посвятить проект власти и сексуальному нарциссизму.

Только облегчения почему-то не было.

Это колючее чувство в груди? На облегчение оно совсем не походило.

Почему же я не радовалась? Неужели этот ублюдок сумел пробраться мне в сердце, хотя всё это время мучил меня? Я ненавидела его. И отказывалась грустить из-за того, что он ушёл.

Телефон завибрировал. Улучив момент, когда профессор отвернулся, я посмотрела на экран.

Люси.

Това сказала, ты хотела поговорить?

О, слава богу. Я и сама собиралась связаться с Люси, но все выходные чувствовала себя настолько паршиво, что не находила сил. Хорошо, что Това сделала это за меня.

Мне нужна твоя помощь.

Что ты знаешь о тренере Дженсене?

Дженсене? Тренере «Кингс»?

Да, о нём.

Немного. Только то, что Блейк его ненавидит.

У меня сжалось сердце. Кто-то ненавидел Джошуа? Кто-то, кто знал его лично?

Блейк тренирует хоккейную команду Тэбба, верно?

Да.

А ещё он мой надзиратель, опекун, тюремщик и вообще заноза в заднице. Но это не относится к делу.

Я постаралась не выдать волнения.

Почему он его ненавидит?

Не знаю. Но стоит упомянуть Дженсена, как Блейк напрягается, стискивает челюсти и злится.

Надо будет его подразнить. Это весело.

Почему?

Прежде чем я успела написать ещё что-нибудь, профессор Джонатан прочистил горло.

Я виновато подняла глаза, спрятав телефон под партой.

— Мисс Голд, буду признателен, если вы сосредоточитесь на занятии, а не на переписке.

— Простите, вы правы, — пробормотала я.

Группа рассмеялась. Джек приподнял бровь.

Я ответила ему тем же.

Я не собиралась снова ввязываться в его игры. Только не сейчас, когда, кажется, наконец нашла зацепку. Избавившись от бесконечных издевательств Джека, я вновь обрела свободу. Свободу добиваться справедливости для своего брата. И да поможет бог каждому, кто встанет у меня на пути.

Включая чёртова Джека Фельдмана.

Меня переполняли праведный гнев и решимость. Я не позволю тому, что он сделал со мной в хоккейном клубе, сломить меня. Не дам этому отвлечь меня от истинной цели моего пребывания в Рейне. И больше не стану терпеть его выходки. Даже если какая-то испорченная часть меня по-прежнему этого жаждет.

Словно услышав мои мысли, Джек прищурился.

Я ответила ему таким же взглядом.

Потому что если Джек думал, будто всё ещё может мной командовать, ему придётся пересмотреть свои планы.

— Не могу поверить, что он считает, будто может так тобой командовать, — возмущалась Това. Она сидела на моей кровати и наблюдала, как я собираюсь на хоккейный матч.

— То есть он игнорирует тебя целую неделю, а потом присылает коробку со своей хоккейной формой, велит надеть её на первый матч сезона и рассчитывает, что ты послушаешься? Он вообще тебя знает?

— Знает, — ответила я.

В этом-то и была проблема. Он прекрасно знал, как я ненавижу, когда мной командуют. Особенно когда это делает он. Но знал и другое: в постели я жаждала подчиняться ему. Потому что он окончательно запутал меня во всём, что касалось секса.

А возможно, и во всём остальном.

Утром я с удивлением обнаружила у нашей двери коробку. Внутри лежала хоккейная майка Джека и записка с требованием прийти на игру. «Иначе пожалеешь». Значит, он всё-таки не закончил играть с моей головой.

Сначала я собиралась просто проигнорировать его приказ. Выбросила майку в мусорное ведро и уже хотела написать ему «Пошёл ты», но этого показалось мало. Я хотела послать его так, чтобы он не смог ни проигнорировать мой жест, ни истолковать его превратно. Он унизил меня публично. Теперь настала моя очередь.

— Ну, — протянула Това, — может, сделаем плакат с надписью «ДЖЕК ФЕЛЬДМАН» и будем радоваться каждому голу «Тэбба»? Люси и Лесли сказали, что на какое-то время переберутся на нашу трибуну. Сможем болеть вместе.

Мне не терпелось их увидеть. Не только потому, что с ними было весело и они мне нравились. Люси обещала расспросить тренера о Джошуа Дженсене.

Я не объяснила ей зачем, но Люси, верная подруга в самом понятном и дорогом мне смысле, лишь сказала:

— Понимаю. Девичьи секреты.

Я посмотрела на Тову.

— Плакат — это мило, но недостаточно.

И тут меня осенило.

— У тебя есть майка другого игрока?

Това покраснела.

— Эм… Вообще-то…

Она открыла шкаф.

Я моргнула.

Среди платьев и свитеров висело не меньше восьми хоккейных маек. Я знала, что Това обожает хоккей, но это было уже немного… чрезмерно.

Я подошла ближе и принялась перебирать их.

— Подожди, я думаю… — начала Това.

«Джонс, 37».

«Джонс, 37».

«Джонс, 37».

«Джонс…»

— Почему у тебя четыре майки Айзека?

Я недоумённо посмотрела на неё, сняла одну с вешалки и помахала перед её лицом.

— На них была распродажа. Наверное, потому что он отстой, — ответила она, краснея ещё сильнее.

Любопытно.

— Хочешь мне что-нибудь рассказать?

— Нет, — отчеканила она, особенно выделив последнюю букву. — И, учитывая, сколько всего ты скрываешь от меня о себе и Джеке, я бы сказала, что мы квиты.

Она кивнула на шкаф.

— Там есть майки и других игроков.

На следующей значилось: «Лоусон, 10».

Я провела пальцами по единице и нулю, и меня передёрнуло. Номер был символичным: именно в десятом году моя жизнь пошла под откос.

Майка принадлежала Дэйву Лоусону. Вратарю, который заметил мой шрам в ту ночь, о которой я старалась не вспоминать. Когда-то Дэйв был запасным вратарём Ашера, а потом занял его место.

И когда-то Дэйв дружил с моим братом. Пока Ашера не выгнали из команды, после чего Дэйв перестал с ним общаться.