Ее слова наполнили меня триумфом, доказав, что я не одинок в этой безумной одержимости, в этой потребности быть рядом с ней навсегда. Я погладил ее волосы.

— Я никогда тебя не отпущу.

Я отпустил ее, переместив одну руку, чтобы обхватить ее мягкий живот. Другой рукой я проследил по шелковистым завиткам, покрывающим ее киску, пока не достиг ее клитора. Начав поглаживать ее клитор восьмеркой — символом вечности — я продолжил толкаться, ускоряя темп, чтобы соответствовать ее гортанным стонам, пока она боролась с веревками вокруг запястий и джинсами вокруг лодыжек. Боролась и проигрывала.

И наконец, наконец, подчинилась. Она перестала сопротивляться, расслабившись в моих объятиях, ее стоны больше не были гневными, а умоляющими.

— Разве не приятно сдаться?

Мой голос был глубоким. Я держался за свою чертову жизнь, мои яйца были как камни, позвоночник горел от желания кончить.

— Да, — стонала она.

Боже, услышав от нее слово «да», мой член стал чертовски твердым, тверже, чем я когда-либо мог себе представить.

— Ты кончишь для меня, Авива. Ты кончишь, и я тоже кончу, и заполню тебя до краев, оставлю на тебе свой след, завладею тобой.

— Джек, о боже, Джек, — кричала она.

Услышать свое имя из ее уст было последней каплей. Остатки самоконтроля исчезли, и я вошел в нее, кожа ударялась о кожу, слова снова вырывались из меня, я бросил восьмерки и начал шлепать ее прямо по клитору, потому что ты кончишь для меня, черт возьми, эта киска создана для меня, она моя, и она кончит так сильно для своего хозяина —

С криком, настолько громким, что он отразился от стен, она кончила, ее задница сжалась вокруг моего члена так сильно, что вырвала из меня оргазм. Я рычал от освобождения, от облегчения, зрение помутилось, пока я не увидел только ее, только ее, только ее, я буду видеть только ее до конца наших чертовых жизней, слышишь меня, Авива? Это конец для тебя, для нас обоих, черт возьми, что ты со мной сделала…

Я думаю, она заплакала в ответ.

— Ты тоже мой, Джек...

Я кончал в нее, казалось, вечность, пока наконец не рухнул на нее, измученный и удовлетворенный. Она тоже рухнула, прислонившись к сетке, и все устройство скользнуло вперед. Мои рефлексы сработали, и я поймал ее за талию, прежде чем она упала головой на лед. Не желая выходить из нее, я остался на месте, пока мой член не стал мягким, обнял ее, чтобы развязать ее запястья от сетки и нежно потереть их, чтобы вернуть чувствительность.

Авива молчала, дрожала, вероятно, от холода льда, потому что она не проводила здесь столько времени, как я.

Наконец, я вытащил член и с нескрываемой радостью наблюдал, как мои слова сбылись: моя сперма капала из ее задницы на лед.

— Думаешь, водитель Zamboni заметит?

— спросил я ее, даже не для того, чтобы быть козлом, а потому, что мой мозг покинул мое тело, и мои мысли стали чистым вздором, как будто я впервые в жизни был под кайфом.

Черт, может, я и был. Разве я когда-нибудь испытывал что-то подобное? Я бы знал, правда?

Я натянул ее джинсы на ноги и обнаженную киску, а затем нашел свою толстовку, стряхнул с нее ледяные хлопья и надел ей на голову. Авива, со своей стороны, не сопротивлялась, а подчинилась, пока я делал все возможное, чтобы укрыть и согреть ее, а затем поднял ее на руки своим любимым способом и осторожно понес нас к штрафной скамейке. Сев на скамейку с ней на коленях, я обнял ее, наслаждаясь запахом ее волос и тем, как она прижималась ко мне, как будто я был не ее злейшим врагом, а ее защитником.

— Все хорошо, я с тобой, — прошептал я. — Я с тобой, Авива. Я здесь, принцесса, я здесь.

Она устроилась в моих объятиях, вздыхая, мягкая, милая и переполненная эмоциями. Я поцеловал слезы на ее лице, сердце замерло от того, как она была потрясена, потому что, в конце концов, я чувствовал то же самое.

Эта женщина была потрясающей, и она была моей.

Более того, я был ее.

Я чувствовал, как она постепенно расслабляется, прижимаясь ко мне. Меня наполняло удовлетворение от того, что я мог сделать это для нее. Мой брат думал, что я не понимаю, что такое последующий уход? Чушь собачья.

Возможно, я все еще ненавидел ее, но я имел в виду каждое безумное слово, которое сказал ей там, на льду. Я сломал ее, и я снова собрал ее по кусочкам.

Мы пролежали так некоторое время, и я потерял счет времени, успокоенный ощущением ее в моих объятиях, чувством заботы о ней, защиты ее от мира, от всего и всех, кроме меня.

Я мог бы оставаться так навсегда.

— Джек? — наконец сказала она сладким голосом, подняв свою маленькую руку и нежно обхватив мое лицо.

Я прижался к ее мягкой ладони.

— Да, принцесса?

Удар был столь же внезапным, как и звук.

Она ударила меня. Снова.

Временно ошеломленный, я отпустил ее. — Что за херня, Авива?

— Что, ты думаешь, что можешь засунуть свой член в мою задницу, а потом обнять меня, и я буду в порядке? Что несколько нежных слов и прикосновений сотрут все ужасные вещи, которые ты со мной сделал? Пошел ты на хуй, Джек Фельдман. Правда, иди на хуй. Потому что ты больше никогда не будешь меня трахать. Я не твоя. Ты не заслуживаешь меня.

Ее слова пронзили меня, разбивая мою грудь, мои кости, уничтожая то чувство, которое я не мог назвать.

Я сбросил ее с колен, и когда она с грохотом упала на пол, я возненавидел себя почти так же сильно, как и ее.

— Звучит неплохо, принцесса. Было весело, но мне пора найти новую игрушку. Эта уже... использована.

Я встал, решив оставить ее там, сделать именно то, что сказал. Я спотыкался, больше чем шел, со льда, по туннелю и обратно в раздевалку, схватил свои вещи и направился к машине, чтобы добраться до дома и смыть с себя всю эту гребаную историю.

Когда я добрался до машины, я сел в темноте с выключенными фарами, дождался, пока она уйдет, а затем последовал за ней до дома, чтобы убедиться, что она благополучно вошла в свою квартиру.

Я стал гребаным безнадежным поклонником для своего врага.

Мне не удалось сломать Авиву.

Но ей удалось сломать меня.

Авива

После той ночи я больше ничего не слышала от Джека. Он исчез из моей жизни, как и обещал. Я убеждала себя, что так будет лучше. Повторяла это столько раз, что в конце концов сама поверила.

Следующая неделя пролетела незаметно. Без угроз Джека, постоянно маячивших где-то на заднем плане, жизнь казалась почти… нормальной. Я старалась использовать это время с пользой: пыталась разыскать Дэйва Лоусона, который оказался чертовски неуловимым, и снова просматривала ветку на Reddit в надежде найти новые сообщения о Джошуа Дженсене.

Люси несколько раз писала, что снова пыталась связаться с Блейком, но тот по-прежнему ее избегал. Я благодарила ее, хотя с каждым сообщением все сильнее падала духом. Что же мне делать?

В пятницу, на октябрьские каникулы, я села на поезд до города. Мне было тяжело ехать к брату без хороших новостей, а еще тяжелее осознавать, что я продолжаю ему лгать. И все же я радовалась возможности провести с ним время. Разлука с братом-близнецом отзывалась постоянной болью в груди. Мне нужно было своими глазами увидеть, как он живет.

Дом тети Глэдис, небольшой таунхаус в Кью-Гарденс, встретил меня знакомым видом. Я прошла по растрескавшемуся тротуару, взглянула на выцветшую красную обшивку и нажала на звонок.

Не успела дверь открыться, как я оказалась в знакомых объятиях.

— Привет, старушка, — ласково сказал Ашер, погладив меня по голове. — Я скучал.

Я рассмеялась от облегчения и шлепнула его по плечу.

— А я по тебе еще больше, засранец.

Он снял сумку с моего плеча, и я последовала за ним в дом.

Внутри было чисто: в отличие от многих студентов, Ашер никогда не был неряхой. Но дом казался грустным. Почти пустым. Когда-то стены прихожей украшали фотографии Ашера на льду и наши совместные снимки, на которых мы дурачились. Теперь все хоккейные фотографии исчезли. Глядя, как брат оставляет мою сумку возле двери моей старой спальни и идет дальше по коридору, поправляя поношенную черную рубашку, я вспомнила дни после смерти родителей.