С той ночи я думал о том, чтобы написать ей SMS, но был слишком занят хоккейными тренировками. И, честно говоря, я и сам чувствовал себя последним козлом за то, что в один и тот же день сначала заставил ее лишиться девственности, а потом публично унизил ее. И хотя часть меня хотела обвинить в этом ее, поскольку она отдалилась, когда я смягчился по отношению к ней, я знал, что так я лишь перекладывал вину на жертву. Все, что я с ней сделал, было на моей совести.

Более громкая и сильная часть меня была чертовски довольна тем, что я был первым. Как я и сказал ей, ее девственность принадлежала мне, ее киска принадлежала мне, всё её тело принадлежало мне — она принадлежала мне, и точка.

И я защищаю то, что принадлежит мне.

Но я не очень хорошо справился с этой задачей, не так ли?

— Джек, — резко сказал Айзек, вырвав меня из раздумий.

Тренер свистнул в свисток.

— Фельдман! Джонс! Что вы там делаете, старушки, болтаете?

— Простите, тренер, — сказал я, сразу же почувствовав стыд за то, что подвел его.

Тренер заставил нас кататься с утяжелителями на ногах в течение последнего часа, потому что он был убеждён, что мы не готовы к первой игре сезона, против «Табба».

До игры оставалось еще две недели, но никто из нас не хотел начинать сезон с поражения, и я тем более.

— Ты полный идиот, — сказал Айзек, и его обычные ямочки на щеках исчезли, когда мы катались по льду туда-сюда.

— Ты отвлечен и капризен — капризнее, чем обычно. И непредсказуем, черт знает до какой степени. Сначала ты назвал ту девушку… — он нахмурился, — «спермосборщицей», что является одним из самых мерзких и грязных слов в английском языке…

— Я не думаю, что это действительно слово, — прервал я его, стараясь выглядеть непринужденно, хотя внутри меня все скрутило. Я отказался чувствовать себя виноватым.

— Неважно, — презрительно фыркнул он. — Когда ты сказал, что хочешь пойти в The Stacks в тот вечер, я был удивлен, потому что это не наше место. Но ничто не удивило меня так, как то, что ты заявил о своих правах и унизил ее перед всеми. А потом ты сам предупредила нас: «Если кто-нибудь из вас назовет ее так, я позабочусь о том, чтобы вы просидели на скамейке запасных весь сезон».

Айзек подражал мне.

Я действительно так поступил. Меня тошнило от мысли, что кто-то из этих ублюдков может так называть Авиву.

— И с тех пор, — продолжил Айзек, — ты почти не разговариваешь с нами. Поэтому я снова спрашиваю: что, черт возьми, с тобой происходит?

Я застонал.

— Ты когда-нибудь трахал девственницу?

Айзек чуть не споткнулся о коньки.

— Черт. Правда?

— Правда, — сказал я.

Он вытер пот со лба и снова ускорил темп, пока мы мчались туда-сюда от линии к линии. Футболисты и баскетболисты думали, что только им приходится тяжело, когда они должны бегать «самоубийства», но попробуйте сделать это на коньках. И ничто, абсолютно ничто, не было так жестоко, как тренировки с утяжелителями.

Мое тело болело, грудь поднималась, и я приветствовал усталость и боль. Все, что отвлекало меня от нее. Каждую ночь я засыпал, представляя ее запах, ее вкус. Каждое утро я просыпался с воспоминанием о ней в моих объятиях, о ее девственной киске, сжимающей мой член. Я чувствовал вину, злость и чертовски сильную растерянность. Никто раньше не сводил меня с ума так, как она. Никто никогда раньше не заставлял меня чувствовать себя так. Одержимым, одержимым, неконтролируемым. Как будто даже я не знал, что я сделаю дальше.

Айзек на мгновение замолчал. Иногда он так себя вел. На публике он был душой компании: приветливый, обаятельный, легкомысленный, разговорчивый. В частной жизни он был тихим, усердным и далеко не таким бабником, каким притворялся.

Наконец он сказал:

— Я никогда не трахал девственниц, потому что не хочу брать на себя ответственность и не уверен, что смогу быть достаточно осторожным. Важно правильно относиться к ней. И из шоу на прошлой неделе в The Stacks я понял, что ты не относился к ней правильно.

— Совершенно верно, — признал я.

— Хотя я, черт возьми, не знал. Если бы я знал…

Я замолчал.

Один из помощников тренера свистнул в свисток.

— Пять минут перерыва, попейте воды. А потом возвращайтесь к тренировке.

Вокруг раздались стоны. Айзек перестал кататься, но проигнорировал их, сосредоточившись на мне.

— Если бы ты знал, что? Ты бы был с ней добрее? — он поднял бровь.

Я снял перчатки, а потом снял рубашку, потому что мне вдруг стало жарко. Потому что я бы не стал. Я бы все равно трахал ее так же жестко, все равно подверг бы ее унижению после того, как она отвергла мою мягкую сторону.

— Блядь, чувак, — простонал я.

— Я не знаю, что, черт возьми, делать. А ты даже не знаешь, как все началось, что она пыталась с нами сделать.

Айзек взял бутылку с водой и уже собирался выпить ее залпом, но остановился.

— Что она пыталась с нами сделать? — спросил он.

Тот же помощник тренера снова свистнул. — Ладно, время для сражения. Первая линия против второй.

Еще больше стонов, на этот раз от молодых парней в команде. Остальные из нас привыкли к такой тяжелой работе.

И как капитан команды, моя задача была настроить их на игру.

— Слушайте все, — сказал я, отбросив Авиву в глубину сознания и выехав на коньках перед ними. — До начала сезона осталось две недели. Сейчас не время уставать, стонать, звонить домой и жаловаться на то, как тяжело тренер и команда заставляют вас работать.

Я развернулся на коньках, стараясь посмотреть каждому игроку в глаза.

— Если вы так рано устали, вы не продержитесь весь сезон — и вам здесь не место. Сходите с льда, сдайте свои майки и идите играть в клубный хоккей. Понятно?

Ни один из них не шелохнулся.

Хорошо.

— Хорошо, — сказал я вслух.

— Итак, вы все здесь и согласны работать. Прилагать все усилия. Вкладываться в игру и в сезон, потому что ваша команда зависит от вас. Давайте играть.

В ответ раздались одобрительные возгласы. По крайней мере, мое отвлечение, связанное с Авивой, не повлияло на мою способность руководить командой.

Мы выстроились для тренировочной игры. Когда Айзек проскочил мимо меня, чтобы занять свое место для вбрасывания, он похлопал меня по плечу перчаткой — достаточно сильно, чтобы я почувствовал это через накладку.

— Хорошая работа, капитан. Но разговор об Авиве? Он еще не закончен.

После того, как наша пятёрка выиграла тренировочный матч, мы вернулись в раздевалку. У меня сдавило горло, когда мой взгляд упал на шкафчик, где я загнал ее в угол и обхватил ее шею рукой, на скамейку, где я привязал ее и лизал ее сладкую киску. Она была везде, всегда; я не мог от нее уйти, даже если бы захотел.

Я не хотел уходить от нее. С тех пор, как я заметил кровь на презервативе и понял, что это значит, у меня появилась безумная идея навсегда приковать ее к себе наручниками.

— Джек, — сказал Айзек.

Он, Джуд и Леви толпились вокруг меня, Леви вытирал и надевал очки, Джуд вытаскивал резинку из волос и встряхивал их.

— Ладно, Джейсон Момоа, — насмешливо сказал Леви своему близнецу.

— Я сексуальнее Джейсона Момоа, — возразил Джуд.

— И сексуальнее тебя.

Леви поднял бровь.

— Мы однояйцевые близнецы, идиот.

— Я все равно сексуальнее.

Прежде чем они успели начать драку, Айзек прервал их.

— Хватит, вы двое. Джек хочет нам что-то сказать.

Почесав шею, я вздохнул.

— Это касается Авивы.

Джуда фыркнул.

— Конечно, это касается Авивы. Она единственная девушка, на которую ты когда-либо претендовал публично или из-за которой угрожал своим товарищам по команде.

Он усмехнулся.

— Что, она тебе нравится или что?

Я покачал головой. Она мне, блядь, не нравилась.

— Наоборот.

— Не похоже, что наоборот.

Айзек поднял руку. Если я подавал пример и держал всех в узде и мотивировал, то Айзек лидировал благодаря своей спокойной сосредоточенности и статусу «хорошего парня».