Рукоять та же и плеть та же. Только что они едва не лишили его способности нормально сидеть, а теперь чуть не перерубили дерево.

Свен снова вспомнил Клыка-Щекотуна. Стихи, которыми они обменивались в лесу, были не просто сопровождением драки. От них действительно что-то зависело. Тогда ему было не до выяснения правил: гораздо важнее оказалось остаться живым.

Теперь рядом стояло дерево, которое не отвечало стихами и пока не пыталось его убить.

Удобная ситуация для исследования.

— Значит, поэтический, — произнёс Свен. — А я название мимо ушей пропустил. Думал, опять местные издеваются.

Он проверил, не тянется ли плеть к его ногам. Плеть лежала смирно.

Возможно, это вообще был божественный артефакт. Чей-то личный. Какого-нибудь любителя словесности, который желал, чтобы окружающие оценивали его творчество не только добровольно.

Свен представил местного бога поэзии. Сидит где-нибудь на облаке, читает свежую оду, а внизу слушатели торопливо поднимают щиты.

— Интересно, кто тут отвечает за литературу? — спросил он у Командора. — И как он относится к тому, что его имущество оказалось у первого миньона Мэйры?

Командор смотрел на зарубку.

— Хороший вопрос, да? — сказал Свен. — Только, пожалуйста, не надо прямо сейчас на него отвечать.

Небо осталось голубым. Гром не ударил. В голове никто не заговорил.

Свен решил не развивать тему возможного создателя и заняться тем, что можно проверить без посторонней помощи.

Для начала следовало выяснить, действительно ли кнут реагирует на стихи. Свену очень хотелось, чтобы так оно и было. Тогда утренняя порка приобретала бы хотя бы педагогический смысл. Но оставался и другой вариант: он случайно нашёл правильный способ держать оружие, а рифмованная ругань просто совпала с открытием.

Свен осмотрел кисть. Большой палец лежал вдоль рукояти, остальные обхватывали её без особых хитростей. Так же он держал кнут и до знакомства с собственным хребтом.

— Попробуем без литературы.

Он осторожно отвёл руку, выбрал место чуть выше первой зарубки и коротко взмахнул. Кончик плети скользнул по коре. От ствола отлетела крохотная щепка, какую мог бы выбить и обычный ремень с достаточно тяжёлым концом.

Спина осталась целой. Это обнадёживало.

— Теперь с литературой.

И тут обнаружилась трудность, которой Свен совсем не ожидал. В голове было полно песенных припевов, рекламных слоганов и обрывков чего-то школьного. Но стоило потребоваться приличному стихотворению, как всё это разом отступило, оставив на передовой одни только объявления о скидках.

Свен поморщился. Каска Вдохновения лежала под навесом после полива Мони, и рассчитывать на неё сейчас не приходилось. Да и не хотелось тащить на голове вещь, ещё недавно пахнувшую гоблином, ради урока литературы.

— Бернс, — решил он. — Начнём с международного уровня.

Когда-то для занятий английским он выбрал текст, показавшийся достаточно коротким, чтобы не испортить вечер. Теперь из всего стихотворения вспомнилась лишь первая строка:

— O my Luve’s like a red, red rose…

Свен запнулся. Дальше шло что-то про июнь. Или про цветение. Общий смысл он помнил, но кнут вряд ли собирался принимать пересказ вместо стихотворения.

По коже плети пробежали две голубые искорки. Свен коротко ударил по дереву.

На коре осталась царапина — заметнее предыдущей, но рядом с первой зарубкой почти несерьёзная.

— Любовная лирика не твой профиль? Понимаю. У тебя, судя по всему, сложные отношения с близкими.

Он отступил, убедился, что Командор по-прежнему сидит за спиной и в стороне, и попробовал Шекспира.

— To be, or not to be — that is the question.

С английским произношением у Свена было не лучше, чем с метанием копья. Но текст он произнёс уверенно. Вопрос, надо признать, имел прямое отношение к происходящему: быть ему охотником или не быть, быть его спине целой или не быть, быть завтраку вообще или опять не быть.

Кнут блеснул. После удара на стволе появился неглубокий надрез.

Свен внимательно его изучил.

— Слабовато для человека, которого столько лет заставляют читать всем остальным.

Обвинять Шекспира в недостаточной убойной силе было, конечно, несправедливо. Свен и сам понимал, что воспроизвёл всего одну строку, притом не по-русски и с выражением посетителя, которому принесли неправильный счёт. Возможно, оружию требовался полный текст. Возможно, оно не знало английского. Возможно, знало и страдало от произношения.

Все эти объяснения звучали неплохо. Проверить их сейчас было нечем.

Свен решил изменить сразу несколько условий, хотя на задворках памяти и шевельнулось предупреждение: так правильных опытов не ставят. Сначала надо менять что-то одно. Но диссертацию о связи художественной речи с повреждением древесины он защищать не собирался. Ему хотелось выяснить, чем добывать еду.

— Ладно. Другой жанр. Своё.

Он посмотрел на поляну, потом на котёнка, потом на кнут. Три наблюдения сложились в три строки:

Тихая роща.

Котёнок следит за мной.

Плеть не слушает.

— Хокку, — пояснил Свен и тут же усомнился. — Ну, попытка. За количество слогов не ручаюсь.

С количеством слогов кнут спорить не стал.

Он вообще не стал ждать.

Кожаный хвост дёрнулся, свернулся сбоку и огрел Свена поперёк поясницы.

— А-а! Да что ж ты…

Свен согнулся, но рукоять на этот раз не выпустил. Свободной рукой он перехватил плеть ближе к основанию и на несколько секунд застыл в весьма нелепой позе. Если оружию требовался ещё один повод наказать хозяина, оно его получило: теперь тот выглядел как человек, неудачно пытающийся связать самого себя.

Командор вскочил. Шерсть на загривке поднялась, хвост стал заметно толще. Котёнок смотрел на кнут с таким возмущением, словно только сейчас понял, зачем Свен таскал с собой подозрительную верёвку.

— Не надо, — выдохнул Свен. — Он и тебе врежет. Это у нас творческий спор.

Спор вышел болезненным, но коротким. Кнут больше не шевелился. Свен осторожно разжал пальцы, дал кожаному хвосту опуститься на землю и выпрямился.

Жить можно было. Наклоняться пока не хотелось.

— Хорошо. Без рифмы тебе не нравится. Записал.

Записывать было некуда, поэтому Свен просто повторил вывод про себя. И тут же добавил оговорку: либо без рифмы, либо именно эта попытка. Оружие могло ненавидеть японскую поэзию, слово «плеть», жалобы на непослушание или всё перечисленное сразу.

После двух знакомств с хребтом он предпочёл больше не проверять границы его терпения за свой счёт.

Следующий опыт был предельно скромным.

— Кнут, работай не спеша. Будет целой пусть душа.

Рифма получилась такая, что Свен заранее устыдился перед любым возможным богом литературы. Зато своя, по-русски и без претензий.

Голубое свечение проступило вдоль кожи. Осторожный удар оставил на стволе узкую борозду, заметно глубже шекспировской.

— Ага.

Свен перевёл взгляд с повреждения на рукоять.

— То есть вот это тебе понравилось больше?

Ответа не последовало. Впрочем, ответ уже виднелся на дереве.

Он попробовал ещё раз, заменив первую строку, и получил почти обычную царапину. Вернулся к прежнему двустишию — борозда снова стала глубже. Добавил две строки про обед, после которых он и сам не смог бы объяснить, зачем в тексте появился велосипед. Кнут тускло мигнул и срезал полоску коры.

Потом Свен вернулся к первой, злой и вполне искренней четверостишной ругани.

На этот раз он произносил слова без прежнего возмущения, сосредоточившись на дереве. Голубые искры вспыхнули ярче. Он сделал короткий взмах, почти такой же, как в остальных опытах.

Кнут вошёл в древесину с влажным треском.

Свен отдёрнул руку, вытянул плеть и некоторое время смотрел на свежий разрез. Он пришёлся недалеко от первой зарубки. Между ними осталась перемычка, которая теперь выглядела куда менее надёжной, чем ствол в начале занятий.