Глаза были ярко-зелёными. В них ещё жил страх падения, но растерянность уже уступала место другому чувству — злости. Кто-то вырвал его из прежней жизни, лишил одежды, бросил с неба и даже не потрудился объяснить зачем.

Высоко над поляной таяла золотая линия.

Человек смотрел на неё, тяжело дыша. Потом упёрся кулаками в землю и попытался подняться.

Где-то очень далеко старуха довольно хихикнула.

В избе на границе миров снова булькало золотое варево. Кошки вернулись на печь. На дубовой полке между учёным и воином осталось пустое место.

Судьба началась.

Первым вернулась боль.

Она сидела в затылке тяжёлым раскалённым гвоздём, тянула шею, ломила плечи и отдавалась в каждом зубе. Потом пришли запахи: влажная земля, трава, вода, прелая листва. Следом — звуки: рядом торопливо бежал ручей, в кронах шелестел ветер, а высоко над поляной сердито перекликались птицы.

Варвар приподнялся, потирая виски.

— Чёрт побери, как голова болит… — прохрипел он. — Вроде мы с Биллом вчера не так уж и много выпили… Точно. Торгаш. Этот слизняк что-то подмешал в пойло. Я же сразу сказал: глазки у него как у хорька, а рожа у прислужника — будто с виселицы сбежал.

Слова прозвучали уверенно — даже слишком уверенно для человека, который понятия не имел, кто такой Билл, что продавал торгаш и где случилась эта памятная попойка.

Он замер, прислушиваясь к себе. Память молчала: ни лица Билла, ни комнаты, ни кружки в руке — только упрямое убеждение, что выпивка была вчера, торговец был мерзавцем, а его прислужник заслуживал доброго удара в челюсть. Откуда взялась эта уверенность, он не понимал.

Он осторожно сел. Мир качнулся, но не опрокинулся. Под ладонью хрустнули сухие веточки. Трава вокруг была примята широким кругом, а в рыхлой земле темнела неглубокая воронка — словно сюда сбросили очень тяжёлый мешок. Или человека.

Он ощупал голову, лицо, грудь, рёбра — кости вроде бы были целы. На коже виднелись царапины, к плечу прилип лист, колено саднило, но серьёзных ран не нашлось. Это само по себе настораживало: если воронку оставил он, падение должно было превратить его в нечто плоское и малопригодное для разговоров.

— Значит, не падал, — решил он вслух. — Меня аккуратно положили. Очень аккуратно. С размаху.

Шутка вышла скверной, но собственный голос всё же немного успокаивал.

Он поднялся на одно колено и осмотрел поляну. Небольшое открытое пространство окружали дубы и ели. Между ними рос густой кустарник, а дальше начиналась такая плотная стена стволов, что пройти можно было лишь боком. У противоположного края поляны серебрился ручей: вода перескакивала через круглые камни и уходила под корни старого дерева. Ни дороги, ни дыма, ни крыши, ни следов человеческого жилья.

Не было и солнца.

Небо над кронами оставалось ровным и голубым, будто светилось само по себе. Варвар долго вглядывался в него, щурился, поворачивал голову, ожидая найти светило за ветвями. Ничего. Ни солнечного диска, ни хотя бы яркого пятна.

Он поднял руку и несколько раз повернул ладонь, наблюдая за тенью. Она была бледной, размытой и лежала почти прямо под ним, словно свет приходил сразу со всех сторон. На земле не было привычных пятен света между листьями. Даже глубоко под деревьями царил одинаковый голубоватый полумрак. От этого лес казался декорацией — слишком ровно освещённой для настоящего мира.

Он прислушался внимательнее. Птицы кричали незнакомо: короткими металлическими трелями, будто в ветвях сталкивались маленькие ножи. Из-за ручья доносилось мерное постукивание. Сперва он принял его за дятла, но ритм был слишком правильным: семь ударов, пауза, ещё семь. Стоило шагнуть в ту сторону, звук сразу прекратился.

На влажной земле возле воды нашлись следы. Одни принадлежали небольшому копытному животному, другие напоминали отпечатки кошачьих лап — только размером с раскрытую ладонь. Он поставил рядом босую ступню и нахмурился: след оказался шире.

— Значит, купаться не будем, — сообщил он лесу.

Лес промолчал. За ближайшими деревьями что-то тяжело вздохнуло, и это молчание сразу перестало казаться мирным.

— Отлично, — сказал он. — Украли солнце. Надеюсь, Билл хотя бы знает, кому его продали.

Имя снова слетело с языка легко, почти привычно. Но за ним по-прежнему была пустота.

Он попробовал вспомнить, где находится. Лес. Это было очевидно и бесполезно. Какой лес? Какая страна? Какой сейчас день? Ответов не нашлось. Тогда он задал себе самый простой вопрос — и впервые по-настоящему испугался.

Как его зовут?

Мысль наткнулась на гладкую чёрную стену. Он знал слова, умел говорить, понимал, что такое лес, торговец, выпивка и виселица. Знал, что вода течёт вниз, что незнакомое пойло пить не стоит, а голому человеку в чаще лучше поскорее найти одежду. Но собственного имени не было.

Он резко встал. Поляна качнулась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Пришлось ухватиться за тонкий ствол молодого дубка.

Только теперь он осознал, что почти гол. На бёдрах держалась рваная меховая повязка, едва способная выполнить своё назначение. Ни рубахи, ни обуви, ни ремня. Пустые руки. На правой ладони — старые мозоли, на предплечьях — мелкие шрамы. Тело крупное, сильное, знакомое хотя бы на уровне движения. Он провёл ладонью по животу, сжал кулак, напряг плечи. Мышцы слушались. Это радовало куда меньше, чем следовало.

— Итак, — подвёл он итог. — Я в лесу без солнца, без одежды, без оружия и без имени. Зато с похмельем. Не худший мой день. Наверное.

Последнее слово прозвучало неубедительно.

Он подошёл к ручью и опустился на корточки. Вода была холодной и прозрачной. На поверхности дрогнуло отражение: молодой мужчина со светлыми волосами до плеч, тяжёлой челюстью и ярко-зелёными глазами смотрел на него так, словно тоже видел впервые. Он зачерпнул воду, понюхал, осторожно попробовал и только после этого напился. Холод немного отогнал туман из головы.

И вместе с ясностью пришёл другой образ.

Полка.

Он стоял на полке — неподвижный, маленький, деревянный. Рядом теснились чужие фигуры: блестящий рыцарь, чёрный инквизитор, человек с лютней. Перед ними склонилось морщинистое лицо: крючковатый нос, бородавка с белыми волосками, слишком молодые янтарные глаза.

Костлявые пальцы сомкнулись вокруг его тела.

Впереди бурлило золотое варево.

«Упрямство имеется. Желание жить — тоже».

Он дёрнулся и расплескал воду.

Образ исчез, но сердце продолжало колотиться. Он отшатнулся от ручья, едва не сел в грязь. На миг ему показалось, что ладони снова стали деревянными, а суставы не способны сгибаться.

— Нет, — сказал он. — Этого не было.

Память услужливо показала падение. Холодный воздух рвал горло. Под ним лежал целый мир, зажатый кольцом гор. Блестела река, темнела безжизненная полоса на севере, леса сменялись пятнами чужих ландшафтов. Земля неслась навстречу.

Он зажмурился, но от этого стало только хуже. Где-то совсем рядом с падением мелькнули яркий свет, музыка и гул множества голосов. Они не складывались ни в место, ни в событие. Затем снова всплыл торговец с хорьковыми глазами — без лица, без одежды, без окружающей обстановки, одно липкое ощущение опасности.

— Билл, Старуха, торгаш, полка, — перечислил он. — Очень содержательная биография.

Слово «варвар» отозвалось странно. Не имя. Скорее прозвище, роль или приговор. Оно подходило телу, меховой повязке и общему положению дел, но ничего не объясняло.

Он поискал возле воронки хоть что-нибудь полезное: нашёл два камня, слишком лёгких для оружия, и длинную ветку, трухлявую внутри. Третий сук оказался тяжёлым, чуть изогнутым и удобным для хвата. Он обломал о колено торчащие сучки, и в руках осталась вполне пригодная дубина. Несколько раз взмахнул ею: руки двигались уверенно, ноги сами встали шире, корпус чуть развернулся, прикрывая бок.