Она покачала фигурку над котлом.

— Сразу после того, как в неё попадёт.

Стрелка на приборе испуганно дёрнулась.

— Теорию повтори. До практики ты пока не дорос.

Учёный занял прежнее место. Его книга сама собой раскрылась, зашелестела страницами и захлопнулась, не найдя подходящего возражения.

Старуха упёрла руки в бока.

На полке оставалась последняя фигурка.

Варвар стоял чуть в стороне, будто его по ошибке поставили не в тот шкаф. Грубее остальных, без тонкой резьбы и полировки — ни доспехов, ни плаща, ни сумки с припасами. Только набедренная повязка, топор в руке и мускулы, которых хватило бы на двух рыцарей вместе с их лошадьми. Лицо искажала гримаса ярости. Казалось, ещё немного — и он сам спрыгнет с полки, чтобы выяснить, почему его заставляют ждать.

Старуха взяла фигурку двумя пальцами.

— А ты у нас что такое?

Варвар оскалился.

— Ни хитрости. Ни учёности. Ни благородных манер. Наверняка считаешь до трёх, а потом сразу бьёшь, чтобы не позориться дальше.

Она повернула его боком, осмотрела топор и неодобрительно цокнула языком.

— Доспехов нет. Припасов нет. Плана, конечно, тоже нет. Голая злость и желание жить.

Золотое варево в котле вздрогнуло. Воронка стала глубже. В её центре открылась темнота — не чёрная, а прозрачная, будто провал между звёздами.

Старуха перестала улыбаться.

— Зато упрямства на пятерых, — тихо сказала она. — Такой не станет искать дверь. Такой проломит стену лбом. И ведь проломит, зараза.

Пламя под котлом вспыхнуло синим.

Старуха снова хихикнула — но на этот раз в смехе не осталось ни старческой слабости, ни добродушия. По стенам пробежали тени, руны на котле замерли, кошки одна за другой исчезли с печи.

— Иногда именно это и требуется.

Она поднесла фигурку к глазам. Янтарные зрачки на мгновение отразили не вырезанное из дерева лицо, а другое — молодое, живое, ещё ничего не знающее.

— Ну-ка, ну-ка… посмотрим, на что ты годен.

Старуха разжала пальцы.

Фигурка не упала. Она повисла над ладонью, медленно повернулась вокруг своей оси и поплыла к котлу, оставляя за собой золотую нить. Варвар сделал один круг над бурлящей поверхностью, второй, третий — и с каждым оборотом двигался быстрее, пока не превратился в размытую тень.

Варево поднялось ему навстречу.

— Падение — начало всякого восхождения, — сказала старуха.

Подумала и добавила:

— Или гибели. Тут уж как повезёт.

Фигурка коснулась золотой поверхности.

Мир вздрогнул.

Изба вытянулась в тонкую линию. Печь, шкаф и старуха сплющились до пятен и рассыпались искрами. Исчезли стены, запах трав, дым. Пропал даже хохот — хотя последнее его эхо ещё долго катилось следом.

Осталась темнота.

В ней не было ни верха, ни низа, ни времени. Сквозь неё неслись обрывки знаков, лица, дороги и двери. Одни двери были заперты, другие распахивались в огонь, третьи вели обратно к самим себе. Мелькали чужие победы, чужие смерти, разрушенные башни, короны в грязи, клинки, сломанные о чешую исполинских тварей. Всё это могло стать судьбой — но не стало. Образы проносились слишком быстро, чтобы их понять, и всё же каждый оставлял след: боль, восторг, страх или горечь утраты.

Потом темнота кончилась.

Вспышка света очертила деревянную фигурку. По её поверхности прошла трещина. За первой появилась вторая, затем сотни тонких линий покрыли руки, грудь, лицо. Дерево осыпалось золотой пылью.

Под ним была кожа.

Появился вес.

Появилось дыхание — судорожное, жадное, обжигающее лёгкие. Сердце ударило раз, другой, третий — и сразу пустилось вскачь. Кровь хлынула по жилам. Пальцы разжались. Топор растворился в воздухе последним, будто не желал покидать хозяина.

Фигурка стала человеком.

Молодым, почти двухметровым, широкоплечим. Светлые волосы хлестали по лицу, могучие мышцы напрягались в бессмысленной попытке ухватиться за пустоту. Из одежды на нём осталась только набедренная повязка.

В сознании вспыхнули обрывки воспоминаний: ритм музыки, белый свет, режущий глаза, гул множества голосов, жар чужих взглядов. Потом всё смыло ветром.

Человек падал.

Сперва он этого не понимал. Тело ещё помнило неподвижность полки, и разум отказывался принимать воздух, который ревел в ушах и вдавливал дыхание обратно в грудь. Потом он увидел под собой бездну.

Хотел закричать, но звук сорвался с губ и остался где-то наверху.

Горизонт раскрылся вокруг него, будто невидимая рука разворачивала гигантскую карту. На мгновение внизу возник целый мир — синева воды, зелёные пространства, тёмные складки гор. Картина была слишком огромной и слишком ясной, чтобы принадлежать сну.

Затем всё приблизилось.

Горное кольцо охватывало землю со всех сторон. Белые вершины стояли стеной, не оставляя ни прохода, ни просвета. Внутри кольца, почти разделяя его пополам, блестела широкая река: на одном краю она рождалась тонкой нитью у ледника, на другом исчезала в узком ущелье.

Над миром не было солнца.

Голубое небо светилось само по себе — ровно, холодно, без единого источника. Ни солнечного диска, ни привычных теней, ни направления, откуда должен приходить день. Свет лежал на земле, как прозрачная вода.

Падающий человек успел удивиться. Страх тут же вытеснил всё остальное.

Земля приближалась.

На севере темнела обширная Пустошь. Дальше тянулись леса — огромные, почти сплошные. Между ними проступали непохожие друг на друга пятна. Где-то угадывались правильные линии стен и дорог. Где-то из земли торчали исковерканные силуэты руин. В одном месте дрожало бледное свечение, в другом среди зелени лежало нечто тёмное и металлическое. Маленькие поселения прятались под кронами, а вдали мерцали поля, расчерченные на ровные участки.

Он не знал, что это за места. Не знал, кто там живёт. С высоты они казались обломками разных миров, собранными внутри одного горного кольца чьей-то небрежной рукой.

Воздух ударил сбоку и перевернул его. Небо и земля поменялись местами. Он увидел золотой след, тянувшийся за телом, — след начинался высоко в пустоте и медленно таял, будто кто-то провёл по самосветящемуся небу раскалённым ножом.

Потом внизу остался только лес.

Кроны деревьев сливались в зелёное море. Оно росло, поднималось навстречу. Уже можно было различить отдельные дубы и ели, тёмные провалы между ветвями, птиц, срывающихся с верхушек. Где-то блеснула вода.

Человек дёрнулся, попытался развернуться, прикрыть голову руками — сделать хоть что-нибудь. Тело плохо слушалось. Воздух был сильнее.

Среди деревьев открылась поляна.

Маленькая. Неровная. Единственное свободное место на многие сотни шагов вокруг.

Он падал прямо на неё.

Сознание лихорадочно искало спасение и не находило. Ни оружия, ни верёвки, ни крыльев. Даже времени испугаться как следует почти не осталось. Земля рванулась навстречу.

В последний миг золотой след вспыхнул.

Невидимая сила подхватила человека, замедлила падение — совсем немного, лишь настолько, чтобы удар не убил его сразу, — и тут же исчезла.

Поляна встретила его глухим гулом.

Земля содрогнулась. С ветвей сорвалась воронья стая. Пыль, сухие листья и комья мха взлетели в воздух, закружились и медленно опустились обратно.

Человек лежал на спине.

Он не двигался.

Лес замер вместе с ним. Даже ручей, звеневший неподалёку, будто сделался тише. Одна ворона опустилась на нижнюю ветку, наклонила голову и внимательно посмотрела на незваного гостя.

Прошло несколько мгновений.

Грудь человека поднялась.

Он втянул воздух так резко, будто вынырнул из глубокой воды. Закашлялся, перевернулся на бок и стиснул зубы. Боль пришла сразу отовсюду. Горела содранная кожа, ныли мышцы, в затылке пульсировало. Во рту хрустел песок.

Но он был жив.

Ладони вонзились в землю. Пальцы сжали траву, влажный мох и холодную почву. Настоящую. Слишком настоящую для кошмара.

Он медленно открыл глаза.