Ветер за окном стонал так, будто заблудшие души уже который век искали дорогу домой — и снова приходили не туда.

Изба не обращала на них внимания. Она давно вросла в землю по самые подоконники, обросла мхом и сделалась частью леса — если это вообще был лес. Толстые корни сдавили корявые брёвна, крыша просела под тяжестью прелой хвои, а из дымохода, похожего на костлявый палец, тянулся сизый дым. Он поднимался к низкому серому небу, расползался между вершинами и пропадал, не достигнув облаков. Иногда вместе с дымом исчезало дерево. Потом появлялось снова — но уже на несколько шагов левее.

Внутри было жарко, тесно и пахло так, будто знахарь, мясник и алхимик устроили здесь общую мастерскую, да так и не договорились, кто за что отвечает. С массивных потолочных балок свисали пучки тысячелистника, мяты, омелы и бессмертника. Между ними покачивались иссохшие летучие мыши — одни подвешенные за лапы, другие за крылья, а одна, самая маленькая, время от времени приоткрывала глаз и с укором косилась на печь.

На тёплых изразцах дремали кошки. Четыре — если считать по хвостам. Пять — если по головам. Впрочем, стоило отвести взгляд, и на печи оставалось всего три, зато из-под лавки выглядывала четвёртая, минуту назад ещё не существовавшая. Старуха давно перестала их пересчитывать. Кошки платили ей тем же.

В центре избы стоял котёл.

Огромный, чернее безлунной ночи, он совершенно не соответствовал размерам комнаты — казалось, его втиснули сюда раньше, чем построили стены, а может, стены возвели вокруг него. По широкому ободу тянулись руны: стоило попытаться прочесть хоть одну, и они послушно менялись местами.

В котле бурлило золотистое варево.

Густое, тягучее, оно светилось изнутри. В каждом пузыре на миг возникал целый мир: расправлялись материки, наливались синевой моря, над горами ползли облака. Потом пузырь лопался с тихим «блоп» — и мир уступал место следующему. Где-то вспыхивали звёзды. Где-то рушились города. Где-то огромное существо выбиралось из океана и тянуло к небу щупальца, но старуха стукнула по пузырю концом клюки, и тот обиженно схлопнулся.

— Не сегодня, — сказала она. — И без тебя хлопот хватает.

Старуха опиралась на берёзовую клюку, украшенную выцветшими лентами, перьями и несколькими косточками неведомого происхождения. Клюка одновременно служила ей посохом, ложкой и средством убеждения. Сейчас она помешивала ею варево, двигаясь против хода времени — по крайней мере, часы на стене, будто испугавшись, крутили стрелки назад.

Лицо старухи было из тех, что невозможно забыть, как ни старайся. Крючковатый нос нависал над беззубым ртом, глубокие морщины пересекали щёки, а на подбородке красовалась крупная бородавка с тремя белыми волосками. Зато глаза оставались молодыми — два куска янтаря, в глубине которых ворочалось пламя чужого мира.

Она помешала варево ещё раз, принюхалась и поморщилась.

— Переварилось.

Котёл укоризненно булькнул.

— Не спорь. Я лучше знаю.

С печи донеслось ленивое мяуканье.

— И ты не спорь.

Кошка, которой секунду назад там не было, отвернулась.

Старуха подцепила клюкой золотую нить, подняла её над котлом и растёрла между пальцами. Нить рассыпалась искрами. Несколько из них прожгли в полу крошечные отверстия, в каждом ненадолго вспыхнуло звёздное небо — и доски тут же затянулись сами собой.

— Ох, ну и денёк, — пробормотала старуха. — Самое время выбрать героя.

Она задумалась, пожевала губами и добавила:

— Или хотя бы того, кто сможет им стать.

Котёл выжидающе притих.

— Ладно. Не будем требовать невозможного. Найдём такого, который не сразу сдохнет.

Варево довольно забулькало. Золотая поверхность прогнулась, закрутилась воронкой. Из её глубины потянуло холодом, мокрой землёй и далёким дымом. Где-то там ждал мир — большой, голодный и ещё не подозревающий, какое счастье ему собираются послать.

Старуха тяжело вздохнула, вытерла ладонь о засаленный передник и повернулась к дубовому шкафу на противоположной стене.

Шкаф был старше избы. Возможно, старше самого леса. Его дверцы покрывала резьба: переплетённые дороги, башни, чудовища, короны, могильные плиты и колыбели. Если смотреть достаточно долго, фигурки начинали двигаться — герои отправлялись в путь, чудовища пожирали героев, могильщики закапывали остатки, а над освободившейся дорогой вырастала новая колыбель.

Старуха распахнула дверцы.

На полках стояли кандидаты.

Не сами, конечно, — пока ещё фигурки, каждая высотой в ладонь. Отполированные, раскрашенные и снабжённые всем необходимым для великой судьбы. По крайней мере, так считали мастера, которые их вырезали.

Старуха потянулась к воину.

Тот широко расставил ноги, держа над плечом двуручный меч. Мускулы на деревянных руках вздувались так убедительно, будто он тренировался даже на полке, а лицо застыло в выражении человека, заранее знающего ответ на любой вопрос.

— Ну, с тобой всё понятно, — сказала старуха. — Если задача не решается мечом, значит, нужен меч побольше. А если после этого задач стало две — руби быстрее.

Воин сурово молчал.

— Постой пока. Мир ещё не настолько провинился.

Она вернула его на полку. Фигурка едва заметно качнулась, будто собиралась оспорить решение, но передумала. Возможно, меч всё же был недостаточно велик.

Следующим старуха взяла рыцаря.

Серебряные доспехи сияли, шлем украшал белый плюмаж, на щите красовалось золотое солнце. Рыцарь преклонил одно колено — но так, чтобы любой наблюдатель успел оценить благородство позы.

Старуха постучала ногтем по нагруднику.

— Железа на троих. Блеска на десятерых. А храбрости…

Она перевернула фигурку, заглянула под плащ и хмыкнула.

— Как всегда, положить забыли. Зато за такой бронёй удобно прятать и страх, и отсутствие собственных мыслей.

Рыцарь продолжал благородно стоять на колене.

— Поблести пока на полке.

Рядом ждал бард — стройный, кудрявый, в коротком плаще и сапогах с пряжками. В одной руке он держал лютню, другую прижимал к груди, а рот фигурки был приоткрыт, будто она вот-вот возьмёт особенно проникновенную ноту.

Старуха поднесла барда к уху.

Из крошечной лютни донёсся жалобный звон.

— Тихо ты. Я ещё прошлую балладу забыть пытаюсь.

Она прищурилась.

— Этот воспоёт победу ещё до начала сражения, спрячется за обозом, а после первым объяснит, почему проиграли остальные. И непременно сочинит три куплета о собственной скромности.

Бард улыбался.

— Береги голос. Вдруг когда-нибудь пригодится.

Она поставила его рядом с рыцарем. Тот словно отодвинулся.

Инквизитор был закован в чёрную броню. Узкое лицо скрывал капюшон, на поясе висели книга, цепь и несколько инструментов, о назначении которых лучше было не спрашивать. Даже в виде фигурки он умудрялся смотреть на хозяйку шкафа с подозрением.

— Ну что? — спросила старуха. — Уже нашёл ересь?

Глазки инквизитора блеснули.

— Конечно нашёл. В собственном отражении. Но виновато, разумеется, зеркало.

На печи разом проснулись все кошки. Одна зашипела.

— Вот видишь, даже животные против. А они обычно только за еду и конец света переживают. Посиди смирно. Это тоже испытание.

Инквизитор вернулся на полку лицом к стене.

Чуть дальше стоял учёный. Длинная мантия была испещрена формулами и звёздными знаками, под мышкой он держал книгу толщиной с кирпич, в свободной руке — прибор с множеством стрелок. Очки на тонком носу придавали ему вид существа, заранее разочарованного чужой необразованностью.

Старуха рассматривала его дольше остальных.

— Умён, — признала она. — Всё измерит. Всё запишет. Подробно объяснит устройство ловушки.