Но я не был бы собой, если бы просто позволил ей делать привычную работу.

— Чуть медленнее, — бросил я, и Вики остановилась, ожидая пояснений. — Не спеши переходить из одного состояния в другое. Оставляй пространство между эмоциями. Я хочу поймать переход, а не результат.

Она кивнула, без лишних слов, но я уловил лёгкое напряжение в её взгляде. Для модели её уровня быть под полным контролем фотографа — редкость. Обычно это они диктуют, как всё должно выглядеть, зная свои лучшие стороны. Но Вики послушно следовала моим указаниям, чуть смягчая резкость движений.

Я подходил ближе, то поправляя свет, то указывая на нюансы в позе.

— Голову левее. Да, так. Теперь прикрой губы… Угу. Теперь руки… попробуй расслабить их, пусть пальцы чуть соскальзывают… Отлично.

Снимок.

Снова снимок.

Её лицо менялось с каждым кадром — томность, лёгкая скука, интерес, напряжённость. Я видел, как она работает, переключая эмоции с нечеловеческой скоростью. Как глаза становились пустыми, а через мгновение — наполненными энергией, глубиной, которую я до конца не мог разгадать.

Она привыкла быть разной, привыкла подстраиваться под объектив. Играла ли она или давала мне увидеть частицу настоящей себя? Я не знал.

Она ушла переодеваться, а я пролистал несколько кадров. Чистый восторг. Всё работало идеально: свет, текстуры, её позы, этот контраст между хрупкостью и силой.

Я всегда знала, что стану моделью. Не было ни единого дня, ни секунды сомнения, ни мгновения слабости, когда я думала бы иначе. Моя судьба была предопределена задолго до того, как я пошла в первый класс.

Я не помню свою мать. Она умерла, когда мне было четыре. Её лицо осталось в памяти размытым образом, серым пятном, призрачным воспоминанием, которое со временем выцвело, оставляя лишь тонкий аромат духов, шёлковый шорох платья и голос, который, кажется, не произнёс ни одного важного слова. Меня растила бабушка.

Не та бабушка, которая печёт пироги и рассказывает сказки. Не та, что накрывает одеялом ночью, целует в лоб и говорит, что я самая красивая девочка на свете.

Нет. Моя бабушка была другой.

Она не любила меня.

Она любила только одну вещь — возможность реализовать через меня свою мечту.

Её дочь, моя мать, была моделью. Не самой успешной, но достаточно красивой, чтобы привлекать внимание. Достаточно умной, чтобы не упускать возможности, и достаточно наивной, чтобы не заметить, как однажды оказалась пешкой в чужой игре. Бабушка готовила её к жизни на подиуме — методично, тщательно, с железной хваткой. Она не принимала отказов, не знала сомнений. Она формировала мать, направляла, исправляла… а когда её не стало, переключилась на меня.

Очередная фигура на её шахматной доске.

— Запомни, девочка. — Я стояла в свете лампы, босая, в лёгком платье, и бабушка медленно обходила меня, осматривая с ног до головы. — Тело — это твой капитал.

Она слегка наклонилась вперёд, взяла мою ладонь и повела пальцами по скуле, заставляя ощутить её форму.

— Красота — это валюта, которой платят везде. Умные женщины используют её, глупые — раздают бесплатно.

Я кивнула.

Я была хорошей ученицей.

— Мужчины захотят тебя. — Голос её был ровным, как у учительницы, объясняющей правила грамматики. — Они предложат тебе мир. Но мир не получают просто так. Его забирают.

Бабушка убрала руку, прищурившись.

— Ты должна быть лучшей. Не просто красивой — исключительной. Такой, чтобы при твоём появлении все в комнате замолкли. Чтобы они смотрели на тебя и понимали: рядом с тобой они ничтожны.

Она учила меня ходить так, будто я плыву по воздуху. Учила улыбаться ровно настолько, чтобы это казалось естественным, но не слишком искренним. Учила говорить мало, но метко. Заставляла читать книги, которые читали те, кто всегда был на вершине.

— Ты должна быть умнее их.

Я училась.

Я не знала, кто мой отец. Это не было секретом, просто вопрос казался неуместным. У матери были мужчины. Она не смотрела на них как на партнёров, скорее, как на возможность. Бабушка же была той, кто направлял эти возможности в правильное русло.

Я бы назвала это сутенёрством на минималках.

— Деньги — это единственное, что имеет значение.

Я помню, как сидела за кухонным столом. Мне было лет семь, и я смотрела, как бабушка ловким движением поправляет кольцо на пальце.

— Ты думаешь, любовь важна? Вон посмотри, сколько бедных дураков умирают из-за любви, а потом — раз, и их выбрасывают на улицу. А знаешь, кто не умирает? Те, у кого есть деньги. Те, у кого есть власть.

Я молчала, потому что мне нечего было сказать.

Я не была ребёнком, которому позволяли мечтать о сказках.

Когда дети выбегали во двор, набивали коленки, кричали, смеялись, играли в прятки, я сидела в комнате и училась ходить. Часами. День за днём.

Я училась позировать. Училась владеть своим телом. Училась контролировать взгляд, жест, наклон головы.

В школе меня ненавидели девочки.

Не потому, что я была злая или жестокая. Просто потому, что я была красивой. Это было проклятием и благословением. И я быстро поняла: Женщины редко любят других красивых женщин.

Зато мужчины…

Мужчины готовы были бросить к ногам всё. Но только если ты достаточно умна, чтобы забрать это.

Бабушка всегда говорила:

— Помни, дорогая, мир принадлежит не тем, кто его просит. А тем, кто берёт.

И я брала.

С того самого момента, как в первый раз вышла на подиум.

В одиннадцать лет, после очередной победы на конкурсе красоты, бабушка поняла, что стран СНГ уже недостаточно. Она всегда мыслила глобально, и если уж вкладываться в меня, то не для местных подиумов и съемок, как это было с мамой, а для чего-то большего. Тогда же она решила, что мне нужна столица моды, Париж. Именно с этого момента французский язык превратился в моё проклятие. Я учила его дни напролёт, репетиторы сменяли друг друга, и я даже засыпала с французскими фразами в голове.

Но оно того стоило.

В пятнадцать лет я подписала первый контракт с агентством и уже могла говорить как истинная парижанка. Это был момент, когда моя жизнь сделала резкий скачок вперёд: софиты, свет, показы, вечеринки, фотосессии. Тогда я ещё не осознавала до конца, насколько этот мир жесток.

Я смотрела, как изменяют, предают, бросают. Не меня — тех, кто был рядом. Я видела, как девочек из агентств обманывали мужчины в дорогих костюмах, как с ними играли, а потом легко меняли на новую игрушку. Но я знала точно: я не позволю им поступить со мной так же.

Все шло более-менее, до моего совершеннолетия.

Мой первый секс. Бабушка всё спланировала заранее, как всегда. Мужчина, который должен был стать «тем самым», был из мира моды, вхож в нужные круги, обеспеченный и щедрый. Но я решила поступить по-своему. Я переспала с манекенщиком. Назло всем планам, назло предопределённости, чтобы хоть немного пойти против того, что за меня уже решили.

Реальность оказалась далека от мечтаний. Никакой страсти, никакой романтики, никакой «химии», о которой шептались девочки в агентстве. Было быстро, холодно и больно. Я лежала на смятой постели, смотрела в потолок и ощущала пустоту внутри, пустоту, которая никак не заполнялась.

А потом пришла боль. Не физическая, а та, что растеклась внутри, забирая всю наивность, которая ещё оставалась. Наверное, именно тогда, я запретила себе мечтать, чтобы больше не разочаровываться.

После того случая бабушка стала осторожнее. Она была не глупа и прекрасно понимала: я тоже. Никаких больше нравоучений и приказов — лишь редкие замечания, в которых сквозили разочарование и странно замаскированное уважение. Я больше не была девочкой, которой можно командовать.

Моя популярность росла, и вскоре у меня появился агент — Жюль Моне. Он был далёк от идеала, но именно поэтому с ним было удобно. Простой, почти наивный, открытый, как книга, в которой можно заранее прочитать все мысли и намерения. Я знала: если он когда-нибудь попытается меня обмануть, я узнаю об этом первой. К тому же его услужливость имела свои плюсы — он не играл против меня, не лез в мою личную жизнь и не строил иллюзий, будто может мной управлять.