Аэропорт. Ощущение, будто стою на краю пропасти, и вот-вот шагну вниз. Самолёт медленно набирает скорость, сердце сжимается в тиски — не из-за страха или высоты, а из-за тяжести, что осела внутри. Гул двигателей, мягкий толчок — и всё, земля уходит из-под ног, крылья рассекают воздух. Я смотрю в окно, наблюдая, как мерцающие огни города остаются позади, становясь крошечными точками, гаснущими в темноте.

Я сбежал.

Не физически и не от обстоятельств, а от неё. От Лисы и собственных чувств.

Голова опирается о холодное сиденье, веки тяжелеют, но я не могу закрыть глаза — боюсь снова увидеть тот вечер. Как будто, стоит мне расслабиться, и воспоминания обрушатся на меня, подхватят, утащат в ту самую гостиную, где она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, наполненными страхом, ожиданием и надеждой.

— Почему ты сказал это о нас… так, будто мы… спали вместе?

Я помню, как сбилось дыхание и сердце на мгновение замерло.

Она что-то почувствовала. Уловила ту тонкую грань, за которой скрывалась моя правда. И я видел, как сильно её пугала возможность эту правду услышать.

Я мог сказать всё. Признаться, что с того самого момента, как она появилась в моей жизни, всё пошло не так. Что её голос, её смех, даже дурацкие привычки незаметно стали для меня чем-то важным. Тем, чего я ждал, к чему привык и без чего уже не представлял своих дней.

Но я солгал.

— Нет. Сейчас не хочу.

Я заметил, как в её глазах мелькнуло облегчение, как понемногу исчезло напряжение с лица. Она поверила мне. Или отчаянно хотела поверить. И я мог бы на этом остановиться. Должен был.

Но вместо этого добавил:

— Но хотел ли я раньше? Да.

Слова прозвучали неожиданно даже для меня самого.

Она закрыла лицо руками. Я заметил, как дрогнули её плечи, и почувствовал, как внутри всё болезненно сжалось.

Зачем я это сказал? Зачем признался в том, о чём столько времени молчал, только для того, чтобы в следующую секунду убедить её, будто всё осталось в прошлом?

Я видел, какую боль причинили ей мои слова. И ненавидел себя за то, что не сумел вовремя остановиться.

Но самое страшное заключалось в другом.

Я снова солгал.

Потому что ничего не прошло. Ни черта не прошло.

— Почему твои чувства прошли?

Я знал, что рано или поздно она спросит. И всё равно оказался не готов.

Достаточно было одного честного ответа, чтобы разрушить всю ложь, за которой я так упорно прятался. Но, встретившись с ней взглядом, я увидел страх. Она боялась услышать правду. А я боялся произнести её вслух.

Как объяснить, что мои чувства никуда не исчезли? Что рядом с ней я до сих пор теряю способность здраво мыслить? Что порой мне стоит огромных усилий просто сидеть напротив, смотреть ей в глаза и делать вид, будто мне не хочется притянуть её к себе?

Я замечал каждую мелочь. Как она поправляет волосы, как улыбается, как неосознанно касается губ пальцами. И каждый раз ловил себя на одном и том же желании — оказаться ближе. Почувствовать её тепло, вдохнуть знакомый запах, хотя бы на мгновение перестать притворяться.

Но вместо этого я заставил себя выдержать её взгляд и произнёс:

— Это не произошло сразу. Постепенно. Те дружеские чувства, которые были сначала… они взяли верх.

Ложь.

Очередная. И, пожалуй, самая отвратительная из всех, что я когда-либо ей говорил.

Она слегка прищурилась, пытаясь прочитать по моему лицу то, о чём я предпочёл умолчать. Я заметил сомнение в её глазах. Лиса чувствовала, что я не до конца откровенен, но я не стал ничего объяснять.

Теперь я смотрю в иллюминатор. За бортом сгущается темнота, огни города давно исчезли из виду. Я надеялся, что расстояние поможет справиться с этой болью, но чем дальше уносит меня самолёт, тем отчётливее понимаю: от собственных чувств невозможно сбежать.

Я никогда не верил в любовь, о которой пишут в книгах. Все эти истории о безумной страсти, внезапных признаниях и готовности пожертвовать всем ради другого человека казались мне преувеличением. Я привык воспринимать красоту иначе. Через объектив, свет, композицию, удачно пойманное мгновение. Я умел замечать привлекательность, подчёркивать её, превращать в искусство, но никогда не связывал с этим ничего личного.

За годы работы перед моей камерой побывали сотни красивых женщин. Идеальные лица, точёные фигуры, безупречная пластика движений. Я восхищался их внешностью, находил интересные ракурсы, создавал кадры, которые потом появлялись на обложках журналов. Однако за пределами съёмочной площадки мой интерес быстро угасал. Я редко пытался узнать человека, скрывавшегося за созданным образом. Мне хватало того, что я видел через объектив.

Поэтому я не сразу понял, чем меня привлекла Лиса.

Когда я впервые открыл её фотографии, то не ожидал ничего особенного. Предполагал увидеть работы начинающего фотографа, в которых желание творить пока опережает мастерство. Однако уже после нескольких снимков поймал себя на том, что рассматриваю их с неподдельным интересом.

У неё был собственный взгляд на мир. Лиса замечала красоту в простых вещах, улавливала эмоции, которые другие могли пропустить, и умела передавать их через фотографию. Её работы не всегда были технически безупречными, зато в них чувствовалась искренность. Я давно не встречал человека, которому удавалось настолько точно передавать настроение одним кадром.

Позже меня удивило, что при всей своей наблюдательности она совершенно не замечала собственных достоинств. Смущалась от похвалы, сомневалась в таланте, принижала свои достижения. Я видел её потенциал и искренне не понимал, почему она сама отказывается его признавать.

Мне захотелось помочь ей обрести уверенность. Я убеждал себя, что дело исключительно в профессиональном интересе, ведь поддержать талантливого человека казалось вполне естественным желанием. Только со временем заметил, что ищу поводы встретиться с ней даже тогда, когда работа этого не требовала.

Самолёт мягко коснулся полосы, и лёгкий толчок прокатился по салону. Я открыл глаза и посмотрел в окно — утренний Париж ещё дремал, но аэропорт уже кипел движением. Город встречал меня серым небом и влажным светом раннего утра. Гул двигателей, приглушённые разговоры пассажиров, чей-то тихий смех с задних рядов — всё слилось в общий фоновый шум.

Я провёл рукой по лицу, отгоняя сонливость, и машинально натянул капюшон байки. Весь полёт я пытался не думать, не чувствовать, но стоило самолёту приземлиться, как внутри развернулось какое-то странное, глухое ожидание. Новый город, новый проект, временное убежище от того, что я оставил дома.

Поток пассажиров медленно двигался к выходу. Я подхватил свою сумку — единственный по-настоящему ценный багаж. В ней всё, что действительно имеет значение: камера, объективы, ноутбук, жёсткий диск с работами. Остальное можно купить, заменить, а вот потерянные кадры — нет. Сумку я всегда держал при себе.

Когда я добрался до багажной ленты, людей было уже меньше. Чемоданы неспешно кружились по конвейеру, пока их владельцы один за другим забирали свои вещи. Ожидание всегда казалось мне пустой тратой времени, но сейчас я невольно отвлёкся, прокручивая в голове момент, когда ещё дома переписывался с Карин.

Тогда я сидел у себя в квартире, лениво скроллил ленту новостей, пока телефон не загорелся новым сообщением.

Карин.

Она была куратором моего проекта и контролировала все организационные детали предстоящей выставки в Париже. Именно она первой предложила мне участие в дополнительном проекте, но тогда я отказался.

А теперь, когда всё, что связывало меня с Москвой, рухнуло, я сам написал ей, что готов.

Ответ не заставил себя ждать.

Карин: «Я говорила с организаторами. Они согласны внести тебя в программу».