Когда я вложила свою ладонь в его, когда мы пожали друг другу руки, у меня возникло абсолютное, почти пугающее осознание — я ступила на тонкий лёд. Без страховки, без спасательного жилета, без чёткого понимания, куда ведёт следующий шаг.

Тем же вечером я позвонила Жюлю и сказала, что улетаю на месяц в Москву. На том конце линии повисла такая тишина, будто я только что объявила о скорой свадьбе с арабским шейхом.

Я услышала, как он поражённо выдохнул:

— Ты шутишь?

— Нет.

— Вики, ты в порядке?

— Со мной всё отлично, Жюль.

— Это из-за него?

Я напряглась.

— Это из-за меня, — ровно ответила я, переводя разговор в нужное русло.

Мне не хотелось ничего объяснять. И уж тем более — слушать его отговорки.

Я знала: стоит дать себе хоть немного времени на раздумья, позволить логике взять верх — и я передумаю. Позвоню Артёму, отменю всё.

Мы улетели из Парижа через неделю.

Артём мог вернуться домой уже через пару дней после нашего разговора, но решил остаться. Он сказал, что хочет сам показать мне Москву — стать тем, кто поможет мне увидеть её не глазами туриста.

— Хочу ещё раз увидеть свою Москву глазами другого человека, — сказал он.

Художник. Я не стала спорить.

Неделя ушла на подготовку. Москва для меня — новый рынок, новое поле: без наработанных связей, без понимания местных PR-механизмов. И именно поэтому желание попробовать было только сильнее. В Париже всё прошло успешно, но там я чувствовала себя как рыба в воде. Здесь же — испытание. Проверка собственных навыков. И Артём был прав: работа в другой стране — это выход на новый уровень.

Я сразу попросила его переслать все сообщения, предложения и контакты. Вся неделя прошла в плотной работе и полном погружении в русскую арт-среду. Я изучала, анализировала, выстраивала схемы, выделяла нужных людей, собирала цепочки взаимодействия.

К моменту вылета у меня были два идеально собранных чемодана и чётко структурированный план действий в голове.

Когда подошла стюардесса и спросила, что мы будем есть, я мельком взглянула в меню и выбрала лёгкий салат и воду. Артём усмехнулся, покосился на меня и, раскрыв меню шире, спросил:

— Ты не против, если я выберу что-то мясное?

Я вскинула бровь:

— Почему я должна быть против?

Он хмыкнул, заказывая стейк, и пояснил:

— Ну… вдруг запах тебя смутит. Или то, что моя еда будет выглядеть аппетитнее.

Я только покачала головой:

— Всё в порядке. Не волнуйся, твоя еда не заставит меня пересмотреть свои пищевые привычки.

Он только улыбнулся, словно я подтвердила какой-то его внутренний тезис, и сделал заказ.

Я мельком отметила, что Артём выглядел более расслабленным, чем обычно. Как будто даже счастливее. В его взгляде не было напряжённой сосредоточенности, которая часто появлялась во время работы. Он был лёгким, шутил, позволял себе больше улыбок.

Пожалуй, именно так и ощущается возвращение домой

— Твои родители живут в Москве? — спросила я, пока мы ждали еду.

Артём покачал головой:

— Нет, они всю жизнь прожили в небольшом городе. Там родились, выросли и там же остались. Им сложно представить себя где-то ещё. Именно поэтому я стараюсь раз в год покупать им путёвку— ответил он, пожав плечами. — Каждый год – новая страна. Чтобы хотя бы так они могли выезжать и видеть мир.

— Это похвально. Не волнуются ли они, оказываясь в новой стране?

Я уловила в его улыбке тёплое, искреннее чувство.

— Нет. Мама отлично знает английский — она преподаёт его всю жизнь. А отец просто старается не отходить от неё далеко.

Я кивнула, не отводя взгляда.

Я заметила, какие у него тёплые отношения с семьёй. В его голосе не было ни тени напряжения — того, что часто проскальзывает, когда люди говорят о родителях. Только уважение и настоящая близость. Наверное, он может просто позвонить им и часами говорить обо всём на свете, не заботясь о том, что разговор может оборваться и наступит момент напряжённого молчания.

Я перевела взгляд к иллюминатору.

Такого у меня никогда не было.

Любви.

Интересно, каково это — любить кого-то?

Перелёт прошёл спокойно, я бы даже сказала, что быстро. Мне хотелось использовать каждую минуту с пользой, поэтому, как только мы поели, я развернула перед собой блокнот и, слегка постукивая ногтём по экрану, начала перечислять Артёму план мероприятий.

— Чтобы не терять время, — начала я, не отрывая глаза от списка, — я запланировала первые интервью в конце этой недели. Завтра мы начнём просмотр галерей, у меня есть три подходящих варианта.

Я подняла взгляд и увидела, как Артём, нахмурившись, просматривал мои записи, а потом поднял голову и удивлённо спросил.

— Когда ты всё это успела?

Я пожала плечами.

— Мне хочется, чтобы месяц нашей работы прошел, как можно продуктивнее или ты не этого хочешь?

Он фыркнул.

— Да-да. И какие галереи?

— Первая — современное пространство в центре. Довольно прогрессивное, есть выход на новых коллекционеров. Вторая — классическая, подойдёт, если ты хочешь большего признания в арт-сообществе. Третья — галерея с небольшой историей, но с хорошей площадкой и широкими связями.

Москва казалась другим миром. Не такой утончённой, как Париж, без его изящных фасадов, мощёных улиц и уютных террас, но в ней было что-то неоспоримо завораживающее. Этот город не пытался быть элегантным, он был громким, напористым, местами даже хаотичным. Но в этом хаосе читалась уверенность, сила, энергия, которой, возможно, не хватало даже Парижу. Широкие проспекты с плотным движением, стеклянные высотки, сменяющиеся массивными сталинскими зданиями, яркие неоновые вывески и реклама — всё это создавало ощущение чего-то огромного, мощного и живого.

Я смотрела в окно такси, наблюдая, как сменяются улицы и площади, и поймала себя на мысли: Москва мне нравится. Может, дело в том, что я оказалась здесь без чётких ожиданий. А может, во мне просто всегда жило желание испытать что-то новое — то, что лежит за пределами моего привычного мира.

Артём выглядел расслабленным, даже довольным, и в этом не было ничего удивительного. Всё-таки он был дома.

— Вон там Красная площадь, — сказал он, внезапно наклоняясь ближе ко мне, и я почувствовала его дыхание у самого уха.

Я не сразу отреагировала на слова, потому что первое, что ощутила, — тепло его тела, расстояние, между нами, которое вдруг стало почти несуществующим. Сердце сделало лёгкий, едва уловимый скачок, прежде чем я повернула голову, заставляя себя сосредоточиться на том, что он показывал.

Вдалеке, за массивными зданиями, открывался вид на собор Василия Блаженного. Я знала его по фотографиям, но вживую он выглядел куда впечатляюще.

— Узнаю его по открыткам, — отметила я, надеясь, что мой голос не выдал лёгкого волнения.

— Вживую лучше, правда? — он чуть прищурился, оценивающе глядя на меня, прежде чем снова откинуться на спинку сиденья, и я вдруг почувствовала, как незримо отпустило напряжение.

Мы продолжили движение, проезжая мимо высоких зданий, монументов, широких мостов, которые Артём комментировал, наклоняясь ближе каждый раз, когда что-то особенно важное появлялось в поле зрения. В такие моменты мне приходилось заставлять себя фокусироваться на словах, а не на том, насколько близко он находился. Это было странное ощущение — я никогда не теряла концентрации из-за чьего-то присутствия.

Через некоторое время такси свернуло с оживлённого проспекта и углубилось в район, где улицы становились тише, а здания — изящнее. Отель я выбрала ещё в Париже: не в самом центре, зато с видом на набережную Москвы-реки и старинные особняки.

Артём помог выгрузить чемоданы и, не дожидаясь моей реакции, попросил таксиста подождать.

Я лишь молча покачала головой и направилась к стойке регистрации, назвав свою фамилию. Администратор быстро проверил бронь, и когда мои чемоданы забрали, я повернулась к Артёму, собираясь поблагодарить его за помощь, но не успела, потому что он заговорил первым: