Я втянулся в этот ритм.

Сначала всё казалось сложнее, чем было на самом деле. Улицы перегружены людьми, машины, шум, отвлекающие детали. Но чем глубже я уходил в процесс, тем больше понимал: именно в этом хаосе и есть красота. Нужно просто знать, куда смотреть.

Каждый день после съёмок я возвращался в квартиру, бросал сумку с камерой на диван и ждал, пока Габриель, вернувшийся с работы, швырнёт куртку в сторону и поставит перед нами ноутбук. Это стало традицией — мы пересматривали отснятый материал, обсуждали, что вышло хорошо, а что можно сделать иначе. Габриель был тем ещё креативным ублюдком, и я ловил себя на том, что его идеи заставляют меня смотреть на свои кадры под другим углом.

— Здесь не хватает динамики, — мог сказать он, щёлкая по экрану.

— Ты серьёзно? — я прищуривался. — Там движение в каждом сантиметре.

— А вот если бы было ещё больше?

Я усмехался, а через пару минут понимал, что этот чертовски ушлый парень прав.

На локациях постепенно появились те, с кем мы ещё не работали в первый день.

Лоран — визажист, который явно считал себя богом, и что самое обидное, он им действительно был. Впервые я увидел достойного противника для Марины. Он двигался по площадке, будто на своём личном подиуме, легко касаясь лиц моделей, поправляя макияж, при этом продолжая вести разговор сразу с тремя моделями одновременно.

— Ты слишком грубо работаешь с тенями, — сказал он мне однажды, когда мы вместе разглядывали фото на экране.

— Прости, не знал, что твоя работа теперь включает художественную критику, — я скептически посмотрел на него.

— Я в этой индустрии дольше тебя, cherie, — он наклонился ближе, с хитрой улыбкой. — Привыкай, я тебе ещё не раз буду говорить, как надо.

Элоиза появлялась не каждый день, но когда приходила, казалось, что её вокруг сразу становится слишком много. Она не была из тех, кто растворяется в толпе. Флирт с ней стал почти привычкой: лёгкие намёки, полуулыбки, случайные касания. Она нравилась мне, а я нравился ей, и от этого игра становилась веселее. Но не более того.

К концу недели я уже знал, как по-французски сказать «ещё один кофе», «где чёртова парковка» и «перестаньте говорить так быстро, я вас не понимаю». Последнее я часто повторял Карин, которая каждый раз вздыхала, а потом всё равно переходила на французский.

Я уже не боялся ездить с Габриелем, и, более того, понял, что есть люди, которые водят куда хуже меня.

Этот ритм засасывал, не оставляя времени на мысли. И в какой-то момент мне даже начало казаться, что это именно то, что мне сейчас нужно.

К концу недели я уже записывал видео, где главную роль играл Лоран для Марины.

— Давай ещё раз, медленнее.

Лоран картинно закатил глаза, но всё же повторил:

— Привет, Марина!

Я держал перед ним телефон, записывая видео, и старался не засмеяться от его ужасного произношения на русском.

— Давай ещё раз, только постарайся произнести нормально.

— Это нормально! — возмутился Лоран, разведя руки. — Ты знаешь, как сложно говорить на вашем языке?

— А ты попробуй добавить эмоции, а не говорить словно робот, — я подмигнул ему. Затем, включив запись, принял серьёзный вид. — Так, попытка номер десять.

Лоран прочистил горло, глядя прямо в камеру:

— Привет, Марина! Как у тебя дела, mon amour?

Мы оба прыснули от смеха, и я отправил видео подруге.

Через минуту пришёл ответ — аудио, где она с ужасным французским акцентом пыталась выговорить:

— Bonjour, Лоран! Comment ça va?

— Боже, что это за ужас? — Лоран схватился за голову. — Скажи ей, чтобы больше никогда так не говорила!

— Ты просто ей завидуешь, что у неё вышло куда лучше, чем у тебя, — я усмехнулся и переслал Марине его реакцию.

В один из вечеров я записал ещё одно видео — только на этот раз с Карин.

Мы мчались по узким улочкам, и я судорожно вцепился в ручку двери, держа телефон другой рукой, снимая её профиль.

— Если что, скажи моей маме, что я её любил, — пробормотал я на камеру, пока Карин резко входила в поворот, даже не сбросив скорость.

Она что-то быстро проговорила на французском, а потом добавила уже на английском:

— Ты просто не привык к моему стилю вождения!

— Карин, это не стиль, это предсмертный опыт, — ответил я, отправляя видео Лисе с подписью:

«Нашёл ещё один плюс в своей черепашьей езде. Карин, кажется, уверена, что у неё в машине девять жизней».

Ответ пришёл почти сразу — смеющиеся смайлики.

— Ну, я же говорила, что ты не умрёшь! — радостно добавила Карин, явно замечая, что я отвлёкся на телефон.

Лиса написала следом:

Лиса: «Как у тебя дела? Как работа?»

Я посмотрел на экран, и в этот момент почувствовал странное облегчение. Мы снова общались легко и просто, как раньше. Без напряжения, без недосказанности, без этой мучительной осторожности в словах.

Я ответил что-то шутливое, мы перекинулись ещё парой сообщений и пожелали друг другу удачи.

Той ночью, уже дома, я заваривал чай, лениво наблюдая, как пар клубится над кружкой. Тело гудело после напряжённого дня, но внутри будто включился какой-то фонарик, не давая голове переключиться на отдых. Взгляд скользнул по экрану ноутбука, и рука машинально потянулась к тачпаду.

Щелчок — и передо мной снова эти фотографии.

Лиса.

Я не думал открывать их, но пальцы сами нашли нужную папку, сами щёлкнули по файлу. Её силуэт, пластика тела, та едва уловимая грация, что шла не от постановки, а от неё самой. Линии света, подчёркивающие изгибы, естественность в каждом движении.

Была середина второй недели моего пребывания в Париже. До выставки оставалось ещё три недели, и чем больше я втягивался в эту жизнь, тем сильнее мне нравился её ритм. Он был таким же быстрым, как в Москве, но в нём было что-то другое — расслабленность, свобода, что-то неуловимое, от чего ты не чувствуешь, что работаешь до изнеможения, а просто живёшь в этом потоке. Здесь даже бедность выглядела иначе. Ты мог видеть человека, который собирает бутылки, а рядом проходила девушка с сумкой Chanel, легко и небрежно, будто разница между их мирами — просто иллюзия. Париж жил своими контрастами, и мне нравилось наблюдать за этим.

За прошедшую неделю я успел погрузиться в работу с головой. После отбора снимков оказалось, что я опередил других, в том числе и Клемана. Он, кстати, отлично постарался, но мои фотографии всё же выделялись. Карин, как и обещала, держала меня в курсе, хотя большую часть времени прыгала с одного проекта на другой и появлялась в офисе лишь для того, чтобы бросить пару комментариев, а потом снова исчезнуть.

Я не хотел оставаться без дела, мне нравилось это погружение, поэтому попросил её, чтобы она при возможности нашла мне ещё один проект. Мне не хотелось просто сидеть и чиллить.

В один из вечеров Габриель снова устроил тусовку, и теперь я уже не был в ней тем самым парнем из Москвы, а своим в доску. Особенно их забавляло, как у меня продвигался французский, потому что я уже мог уловить часть их разговоров, пусть и отвечать приходилось всё ещё на английском. Спасибо, Карин, за её скорость речи и несносную привычку перескакивать с одного языка на другой — пришлось адаптироваться.

На вечеринке была Элоиза, и в этот раз мы провели большую часть времени, сидя на балконе выпивая. Обсуждали кино, классику, фильмы, которые оставляют след, те, что хочется пересматривать, когда внутри пусто или, наоборот, слишком много эмоций.

Наш флирт оставался флиртом, лёгким и ненавязчивым, но я видел, что она хотела бы большего. Это читалось в её взгляде, в том, как она чуть дольше задерживала его на мне, в том, как небрежно касалась моей руки во время разговора.

Я ещё не был уверен, что хочу этого.

На следующее утро, когда я только проснулся, глядя в потолок и отгоняя остатки сна, пришло сообщение от Карин.

Карин: «Есть возможность поставить тебя ещё на один проект. Подумай. Могу выслать детали позже».