Элиот, выдержанно и спокойно:

— Представьте, что вы мысленно посылаете своей тени короткое, ясное желание. Не просьбу, не команду, а состояние — как будто вы вместе смотрите на мир изнутри. Попросите её двигаться, обойти круг, сесть, перепрыгнуть что-нибудь… Тень не будет делать того, что вам противно.

Лиан, уже рядом с самой младшей:

— Чем честнее — тем сильнее связь. Свою тень обманывать невозможно, зато можно научиться слышать себя.

Новобранцы пробуют — кто с энтузиазмом, кто с упрямым натужным упорством, а кто вполголоса бормочет что-то успокаивающее своей тени, будто извиняется за присутствие на публике. Хорёк прыгает через вытянутую руку Крея, барсук плавно огибает круг, задевая носом собаку, койот уходит в сторону и садится, покосившись на хозяина с видом независимого консультанта.

Я сижу, опираюсь локтем о колено, прислушиваюсь к голосам. В этот момент наклоняюсь ближе к Мойре и, почти не двигая губами, спрашиваю:

— А у авриала Аластора есть тень?

Вопрос вырывается неожиданно даже для меня. Я слышу в нём не только любопытство — в нём есть нечто большее: тревога, желание дотронуться до чего-то запретного.

Мойра не сразу отвечает. Сначала просто хмыкает, поводит плечами, будто избавляется от мелкой дрожи. Потом тихо, почти не глядя на меня, говорит:

— Наверняка есть, но никто её не видел. Никогда.

Чувствую, как по спине проходит холодок, а голос выталкивает из меня глупое, но честное:

— Почему?

Мойра смотрит в песок, чуть щурит глаза — так, будто там можно рассмотреть тайну сквозь слои времени.

— Говорят… она настолько могущественная, что он не вызывает её без крайней необходимости. Что её появление меняет всё вокруг.

Я замираю, ловлю себя на этой мысли: если тень — это отражение души, то какая могла быть его тень? Что может явиться миру из такого человека, как он — если за бронёй командующего, за непроницаемым лицом скрывается что-то неведомое даже себе?

Мойра чуть дольше молчит, и вдруг голос её становится особенно тихим:

— Иногда я думаю… он не показывает свою тень не из-за силы. А из-за правды. Потому что боится, как на неё посмотрят остальные. Потому что теневая сущность — это то, что не спрячешь за формой, за бронёй, за должностью. Это — ты сам, без защитных барьеров.

Слова звучат как будто не для меня, а для самой себя. Смотрю на песок, на новые следы тени, и чувствую: вопрос становится тяжелее, чем ответ.

Мойра выдыхает и уже в полный голос, но мягко, почти уважительно, добавляет:

— Авриал Аластор всегда был для нас загадкой. Для всех, даже для тех, кто стоял с ним плечом к плечу в самые тяжёлые моменты. Но если он однажды призовёт свою тень значит…

— … это будет действительно особенный момент, — тихо заканчиваю я за неё.

Провожу взглядом за быстрыми переплетениями теней, и упрямо, может быть даже слишком честно, думаю о том, какой могла бы быть тень у Аластора. Не зверь, не птица, не что-то привычное. Я ловлю себя на том, что хочу увидеть не силу, а суть. Какая она — его искра наизнанку, когда никто не видит? Вижу внутренним взглядом что-то огромное, почти безликое, неукротимое, как шторм из света и тьмы, с глазами, в которых можно утонуть — слишком спокойное, чтобы не быть опасным, слишком одинокое, чтобы не быть понятным. Может, это и есть его страх: что увидят не чудовище, а….

— Нет! — вдруг выкрикивает Лиан, будто в её голосе скрутился страх, и резким жестом отбрасывает пылающий сгусток в сторону. Искра летит по дуге, будто сама выбрала цель, и с треском ударяет в меч Юджина.

— Ай! — страж резко отскакивает, сжимая ладонь, будто обжёгся. — Лиан, ты что творишь?!

Лиан дрожит, смотрит на свои ладони, а глаза её вдруг становятся огромными. Искра пляшет вокруг неё — не огонь, не свет, а живая, почти дикое электричество.

— Я… не знаю… — бормочет она, голос дрожит. — Она… это не я. Она сама…

Элиот уже рядом, пытается подойти, но Лиан шарахается, отступает, а искра срывается вновь, выстреливает в манекены, что стоят у края арены. Те вспыхивают, мгновенно загораются, одна из фигур падает, пылая, искра рассыпается по песку, как вспугнутый рой пчёл.

— Это чума! Она заразилась! — визжит кто-то из мальчишек. -Она заразилась! Это Искряная чума! Она больна!

Ученики хватают друг друга, кричат, их тени исчезают или цепляются за ноги, как живые страхи. Хорёк убегает под скамью, кабан прижимается к земле, медведь стоит столбом, закрывая своей тушей хрупкую девочку.

Мойра уже на ногах. Я тоже вскакиваю, не чувствуя собственного тела — только жгучую, пронзительную тревогу.

— Нужно уводить их! — шепчет Мойра, схватив меня за локоть.

Искра Лиан взрывается всё мощнее: теперь она уже не управляет собой — искры вылетают из рук в разные стороны, оставляя на песке чёрные, дымящиеся борозды, ударяют по ещё одному манекену — тот загорается так ярко, что даже песок вокруг него становится золотым. Один из сгустков летит в сторону учеников — Юджин, с лицом белее мела, резко взмахивает ладонью, создаёт барьер: в воздухе вспыхивает красный купол, и заряд с глухим стуком разлетается о невидимую стену.

— К барьеру! — выкрикивает он, отступая назад, заслоняя ребят собой.

За ним — Элиот, тоже сосредоточенный, с лицом, в котором есть только сдержанное напряжение. Его рука поднимается, и следом второй барьер встаёт — плотный, прозрачный, мягкий на вид, но мощный, как каменная стена.

Лиан, с глазами полными ужаса, судорожно пытается загнать свои ладони в песок, будто надеется погасить искру в холоде. Но песок только с шипением плавится, и она отдёргивает руки, вскрикивает от боли — пальцы краснеют, обгорают, и я вижу: это уже не игра. Это больно. Это по-настоящему страшно.

— Мойра! Нужно уходить!

Я хватаю Дариана за руку, чувствую, как он дрожит всем телом — как испуганный зверёныш, пытающийся спрятаться в собственной тени, но теперь у него даже тени нет. Мойра, с губами сжатыми в тонкую линию, командует девочкам держаться кучнее, подталкивает их перед собой. Барьер Юджина сверкает красным, но искры Лиан не утихают — одна, особенно яркая, взмывает вверх и летит в нашу сторону, горячим сгустком — ослепительно быстрой, будто сама выбрала себе цель.

Я не успеваю ничего — только сгруппироваться, заслонить мальчишку плечом, но вдруг между нами и огнём появляется Элиот. Он бросается вперёд, одним движением вытягивает руку, пытаясь создать новый барьер — но у него не получается: искра ударяет его по предплечью и я вижу, как ткань мгновенно обугливается, кожа краснеет и трескается.

Мойра рвётся к нему, но я крепко держу её за плечо, удерживая. Она вдруг, как зверь, оборачивается на меня, и я впервые вижу в её глазах настоящую панику — не ту, что для других, не ту, что для вида, а ту, что прорывается только сквозь боль.

— Он не должен! — Мойра кричит мне прямо в ухо, голос срывается на сип. — Он этой ночью сражался с лайрами, ты понимаешь? Он не успел восстановиться! — Она почти дрожит, и я чувствую, как эта дрожь бьёт и во мне.

Элиот все-таки создаёт барьер, сжимая кулак, ладонь покрывается пятнами, пальцы дёргаются судорожно. За его спиной — испуганные дети, сжавшиеся в плотную кучку, кто-то всхлипывает, кто-то вцепился в Мойру обеими руками, у кого-то в глазах безумная надежда, что вот сейчас, ещё немного — и всё закончится.

— Элиот, держись! — выкрикивает Юджин с другой стороны, одновременно усиливая свой красный купол — он подпирает защиту Элиота, не даёт искрам прорваться сквозь щели. Лицо у стража белое, губы в крови — он прикусил их от напряжения.

Мы начинаем двигаться вдоль стены, почти вплотную, в глухом жарком коконе барьеров — песок хрустит под сапогами Элиота, по бокам ребята сбились в кучку, кто-то плачет, кто-то шепчет на грани истерики. Мойра сжимает плечо одной из девочек, в её глазах злость вперемешку с тревогой, а у самой, кажется, губы пересохли от того, что кричала слишком много за последнюю минуту. Дариан хватается за мою руку, я чувствую, что его ладонь липкая и холодная, как у пойманного зверька.