В спальне было хуже. На туалетном столике осталась одна шпилька Элизабет, на спинке кресла -тонкая голубая шаль. Эдвард взял шаль в руки и тут же положил обратно, рассердившись на себя за нелепость жеста.
Он мог приказать оседлать лошадь. До Суррея далеко, но не невозможно. Мог догнать ее завтра. Мог войти в дом тети Маргарет и сказать то, что, вероятно, от него ждали.
Только Элизабет просила нескольких дней.
Еще месяц назад он счел бы собственное желание достаточной причиной отменить ее просьбу. Теперь это и удержало его.
Эдвард сел на край кровати.
-Чертова учеба, -сказал он пустой комнате.
Николас, проходивший по коридору, остановился за дверью.
-Ты с кем разговариваешь? -спросил Николас из-за двери.
-Уйди, -ответил Эдвард.
-Значит, с браком все прекрасно.
-Николас.
Шаги удалились. Эдвард лег на свою половину кровати и сразу понял, насколько бессмысленно теперь звучит выражение «своя половина».
* * *
27 мая
К третьему полному дню без Элизабет Бомонт-Холл стал раздражающе тихим.
Это было несправедливо: в доме оставались Доминик, Николас, Натаниэль и Розалинда, то есть тишина физически была невозможна. Но Эдвард обнаруживал отсутствие жены в каждом помещении. На столике возле окна не лежала ее книга. Утром никто не спорил с ним о кофе. В кабинете стояло кресло, которое она сама придвинула к его столу, когда они начали вместе разбирать счета.
Первые две ночи он работал до двух.
Накануне он накричал на конюха за то, что тот назвал Минерву «лошадью миледи», а затем извинился перед человеком и почувствовал себя окончательным идиотом.
К вечеру братья устроили семейный совет без его согласия.
До совета каждый из них успел подойти к Эдварду отдельно.
Доминик нашел его в конюшне. Дождь прекратился, но крыша еще капала. Эдвард сам проверял ремни на седле, хотя конюхи сделали это час назад.
-Ты собираешься за ней? -спросил Доминик.
-Она попросила несколько дней.
-Я спросил не об этом.
Эдвард затянул пряжку сильнее.
-Не знаю.
Доминик оперся плечом о перегородку.
-На море можно полдня доказывать, что курс рассчитан правильно. Если ветер несет на скалы, меняешь курс. Не потому, что расчеты были глупыми. Потому что море не обязано им подчиняться.
-Ты сравниваешь мою жену с морем?
-Нет. Тебя с капитаном, которому упрямства хватит на двоих.
Он ушел прежде, чем Эдвард придумал ответ.
Николас явился после полудня. Без шутки в первые тридцать секунд, что само по себе настораживало.
-Я много лет строю жизнь так, чтобы никто не ждал от меня многого, -сказал он, развалившись в кресле. -Очень удобно. Если люди ничего не ждут, их трудно разочаровать.
Эдвард посмотрел на него внимательнее.
-К чему ты? -спросил Эдвард.
-К тому, что ты делаешь наоборот. Ты заставляешь всех зависеть от тебя, а сам притворяешься, будто тебе никто не нужен. Удобный порядок. Только Элизабет его нарушила, -ответил Николас.
-Ты сегодня необычайно мудр.
-Не привыкай. Это утомительно.
Натаниэль пришел вечером с листом бумаги и положил его перед братом.
-Что это?
-Записи.
Эдвард даже не протянул руку к листу.
-Нет, -сказал Эдвард, даже не взглянув на лист.
-Ты спрашиваешь о почте из Суррея четыре раза в день. Вчера назвал миссис Паркер Элизабет. Дважды. И не тронул клубничное варенье, которое обычно ешь первым, -перечислил Натаниэль.
-И варенье теперь считается доказательством?
-Повторившееся несколько раз уже трудно назвать случайностью.
-Уходи.
-Хорошо. Но записи от этого не станут неверными.
Розалинда пришла последней и ничего не принесла.
-Ты любишь ее?
Эдвард закрыл глаза.
-Все вы сговорились?
-Нет. Мы просто живем с тобой достаточно долго.
-Розалинда...
В одном ее имени прозвучало предупреждение старшего брата, к которому она привыкла с детства. Но Розалинда уже не была девочкой, которую можно отправить из кабинета строгим взглядом.
-Ответь себе. Мне не обязательно.
И ушла. После этого семейный совет был уже излишним. Но Бомонты никогда не отказывались от возможности повторить человеку неприятную правду хором.
Эдвард не пошел сразу в библиотеку. Вместо этого поднялся на северную лестницу и открыл комнату матери.
После смерти Элеоноры здесь мало что меняли. Розалинда иногда приходила сюда, миссис Паркер проветривала помещение, но узорчатые занавеси, клавикорд у стены и акварель с итальянским озером оставались на местах. В углу стояли напольные часы, остановленные без семи четыре -в тот час, когда двенадцать лет назад врач вышел из комнаты и покачал головой.
Отец запретил их заводить. Эдвард долго считал этот запрет проявлением любви. Теперь увидел в нем другое: Генри Бомонт сделал боль центром дома и потребовал, чтобы время тоже подчинилось ей. Он любил жену -и после ее смерти едва не перестал быть мужем, отцом, хозяином. Слова любви не спасли детей от его отсутствия.
Эдвард построил жизнь наоборот. Никакого отсутствия. Никаких закрытых дверей. Дела сделаны, люди защищены, счета оплачены. Он был везде, где требовался.
Только Элизабет не просила присутствия управляющего собственной жизнью.
На клавикорде лежал старый нотный лист. Эдвард вспомнил мать за инструментом и отца у окна до ее болезни -еще способного смеяться. Любовь не сделала их слабыми. Потеря сделала.
Разница показалась очевидной с опозданием примерно в двенадцать лет.
Он провел пальцами по крышке часов, но заводить их не стал. Не сегодня.
Потом спустился в библиотеку, где семейный совет уже ждал его.
Когда он вошел в библиотеку, там оказались все четверо.
-Нет.
Николас поднял бровь.
-Мы еще ничего не сказали.
-Это я обычно говорю Розалинде. Теперь понимаю, как неприятно звучит.
Доминик налил ему бренди.
-Сядь.
-Я не хочу бренди.
-Тогда держи. Для мебели.
Эдвард остался стоять. Натаниэль закрыл книгу.
-Ты позволил ей уехать, -сказал Доминик.
-Она попросила.
-А ты чего хотел?
Эдвард не ответил. Николас покачал головой.
-Трагедия. Человек наконец научился уважать желание женщины и выбрал для этого единственный момент, когда следовало догнать ее до ворот.
-Она хотела побыть одна.
-И ты решил, что любовь означает оставить ее одну? -спросила Розалинда.
Эдвард резко повернулся к сестре.
-Не начинай.
-Начну. Потому что она не здесь, а ты три дня ходишь по дому как привидение и все еще считаешь, будто проблема в словах.
Она подошла ближе к столу. В ее лице не было обычного озорства; Эдвард вдруг увидел женщину, которая выросла рядом с его молчанием и научилась понимать его слишком хорошо.
-Проблема именно в словах.
-Нет. Проблема в том, что ты всю жизнь называешь любовью обязанность и не видишь разницы.
Он побледнел. Розалинда поднялась.
-Ты заботился о нас после мамы. Платил наши долги, решал неприятности, ругал, спасал, устраивал жизнь. Мы знали, что любишь, потому что выросли рядом с тобой и научились переводить твой язык.
Эдвард смотрел на нее молча.
-Элизабет не обязана всю жизнь переводить, -продолжила Розалинда. -Она уже жила в доме, где должна была быть благодарна просто за то, что ей дали место. Ты дал ей гораздо больше, но она все равно хочет услышать, что ее выбрали. Не как хорошую хозяйку. Не как женщину, с которой тебе приятно спать. Ее.
Доминик тихо сказал:
-Она права.
Эдвард бросил на него мрачный взгляд.
-Ненавижу, когда вы соглашаетесь друг с другом.
Натаниэль поправил очки.
-Трудно поверить, что четверо одновременно пришли к одной и той же ошибке.
-Это семья. Здесь ваши расчеты ничего не доказывают.
Николас улыбнулся.
-А ты любишь ее?
Вопрос наконец прозвучал без обходов. Эдвард открыл рот, чтобы ответить привычным: я женился на ней; я доверяю ей; я не представляю дом без нее; я купил ей имение; я хочу детей; я...
