-Нет. Но деньги не согревают постель.

Тишина наступила мгновенно. Элизабет сама услышала собственные слова и вспыхнула.

Эдвард не пошевелился. Она стояла в двух шагах. Совсем близко. Достаточно, чтобы он заметил, как у основания шеи участился пульс.

-Это... -начала она.

-Убедительный довод.

Голос у него стал ниже. Элизабет подняла подбородок, будто это могло вернуть разговор в приличные рамки.

-Я имела в виду...

-Я понял.

На самом деле понял он гораздо больше, чем ей хотелось. Взгляд Эдварда задержался на ее лице, и библиотека внезапно показалась теснее, хотя между ними оставалось несколько шагов.

-Сомневаюсь.

-Мисс Харрингтон, у меня много недостатков, но воображение к ним не относится.

Ее губы приоткрылись. Эдвард должен был отступить. Вместо этого увидел ту самую маленькую родинку у левого уха и вспомнил танец.

-Милорд.

-Элизабет.

Он впервые назвал ее по имени, и Элизабет замерла. Одно имя изменило воздух между ними сильнее, чем любой комплимент.

Элизабет первой отступила к столу и взяла книгу.

-Мне пора.

-Книга вверх ногами.

Она посмотрела на обложку. Действительно.

-Я проверяю, насколько вы наблюдательны.

-И?

-К сожалению, достаточно.

Элизабет вышла, не оглянувшись. В коридоре она остановилась у первого окна и прижала прохладные пальцы к щекам.

В тот же день пришло письмо от Мэри. Внутри, между новостями о детях и ценах на сахар, лежал короткий постскриптум: «Энн нашла в старом сундуке мамину вышитую дорожку. Помнишь стол в столовой? Я вдруг вспомнила воскресные обеды и ревела как дура».

Элизабет села у окна и перечитала строчку несколько раз.

Она помнила стол. Темное дерево с царапиной у края, которую отец всегда закрывал солонкой. Помнила, как Мэри однажды спрятала под ним щенка. Помнила мать в конце стола и Энн, еще маленькую, болтающую ногами. После смерти отца стол продали вместе с большей частью мебели. Через год Элизабет увидела его в витрине антиквара на Портман-сквер и перешла на другую сторону улицы.

Поэтому разговоры о выгодных браках так легко задевали старую рану. Когда исчезают деньги, люди начинают называть необходимостью то, что вчера называли свободой. Грейм говорил о долге перед сестрами. Леди Фенвик говорила Джорджиане о долге перед положением. Эдвард говорил о разумности, будто разум всегда живет отдельно от страха.

Элизабет сложила письмо Мэри и спрятала в карман. Она не хотела, чтобы прошлое превращалось в оправдание каждого ее решения. Но и притворяться, будто его нет, было бессмысленно.

Разговор с Греймом пять лет назад вернулся с неприятной ясностью. Тогда в гостиной Харрингтон-Хауса стояли неоплаченные счета, мать уже умерла, отец был в могиле, а Мэри плакала по ночам, потому что боялась потерять дом. Лорд Грейм не давил. Он просто перечислил, что способен предложить: содержание сестер, сохранение мебели, достойный экипаж, два сезона в Лондоне, отдельные комнаты, если ей так будет удобнее.

Очень разумно. Элизабет едва не сказала «да».

Спасло ее не романтическое озарение. Лишь фраза, произнесенная Греймом совершенно буднично: «Со временем вы привыкнете быть благодарной».

Она поняла, что он уже заранее знает, какие чувства ей положено испытывать.

На следующий день отказала. Потом были продажа дома, переезды сестер, жизнь у Фенвиков и годы, когда она иногда просыпалась ночью и спрашивала себя, не перепутала ли достоинство с глупостью.

Сегодня ей пришло в голову: если бы тогда согласилась, она никогда не стояла бы в этой библиотеке перед Эдвардом Бомонтом и не злилась бы на то, что он заставляет ее чувствовать больше, чем она хотела.

Мысль была опасной. Она пошла быстрее.

Эдвард остался в библиотеке и несколько минут смотрел на закрывшуюся дверь. Он пришел узнать, почему женщина отказалась от выгодного брака, а ушел из разговора с совершенно ненужным знанием того, как она произносит слово «постель». От этой мысли стало только неспокойнее.

Доминик нашел его позднее в конюшне. Эдвард чистил серого мерина, хотя конюх уже сделал это утром.

-Ты третий раз проходишь щеткой по одному месту.

-И?

-Обычно ты либо думаешь о деньгах, либо о женщине. Счетные книги лежат в доме.

Эдвард бросил на брата тяжелый взгляд. Доминик улыбнулся.

-Понял.

-Ничего ты не понял.

-Тем лучше. Не придется слушать объяснения.

Он ушел, оставив Эдварда с лошадью и раздражающей мыслью, что младшие братья иногда видят больше, чем им положено.

Глава 10. Разумный выбор

24 марта

Розалинда объявила пикник «необходимым для здоровья семьи».

-Чьего здоровья? -спросил Эдвард.

-Моего. Я устала смотреть, как ты ходишь по дому с лицом кредитора на похоронах.

-Это мое обычное лицо.

-Тем более.

Полдень выдался на редкость теплым. Слуги расстелили пледы у небольшой реки за западным лесом, поставили корзины с холодной курицей, хлебом, сыром и клубникой из оранжереи. Трава еще была влажной, но солнце уже пахло весной.

Компания разбрелась по берегу. Николас учил Джорджиану метать плоские камни по воде. Доминик ругал его технику. Натаниэль сидел на корне старого бука и, разумеется, читал. Розалинда командовала всеми сразу.

Элизабет сняла перчатки, чтобы не испачкать их ягодным соком, и положила рядом на плед.

Эдвард сидел напротив. Он разговаривал с сэром Томасом, но несколько раз взгляд сам собой скользил к ее рукам: тонкие пальцы, чернильное пятнышко у среднего пальца, маленький шрам на запястье.

Он понятия не имел, зачем замечает такие вещи.

-Бомонт, -сказал Кинкейд. -Вы меня слышите?

-Да.

-Я только что предложил продать вам половину Ирландии.

-Там одна сырость.

Томас усмехнулся. Элизабет посмотрела через плед.

-Что вы опять решаете?

-Судьбу Ирландии.

-Оставьте ее ирландцам.

-Радикальная мысль.

-Я полна опасных идей.

-Это я уже заметил.

Их взгляды встретились дольше, чем требовал шутливый обмен.

Сэр Томас заметил. На лице его мелькнуло понимание, но он ничего не сказал.

После еды Розалинда решила, что долго сидеть спокойно вредно для характера, и достала дорожный набор для игры в кольца: несколько тяжелых железных колец и короткий колышек, который Доминик с явным сомнением вбил в землю. Николас немедленно заключил пари, что забросит больше всех. Натаниэль попросил заранее определить расстояние, чтобы потом никто не менял правила.

-В вашей семье любое развлечение превращается в военную кампанию? -спросила Элизабет у Эдварда.

-Только если участвует Доминик.

-Это клевета, -отозвался тот с другого конца поля и отправил кольцо Николаса подальше ногой после спорного броска.

-Видите? -сказал Эдвард.

Элизабет играла в паре с сэром Томасом. Он хорошо знал ее привычки: без спроса отмерил ей привычную дистанцию, напомнил, что первый бросок у нее всегда выходит чересчур сильным. Эдвард все это видел.

Он играл с Розалиндой и проигрывал ей, что случалось редко и исключительно потому, что смотрел не туда.

-Если ты еще раз промахнешься, -прошептала сестра, -я начну думать, что Томас полезен для моего наследства.

-Ты начнешь молчать, если хочешь дожить до тридцати.

-Я уже молчу. Это внутренний голос.

-У тебя он слышен на другом конце луга.

Эдвард бросил следующее кольцо и наконец надел его на колышек.

Элизабет засмеялась чему-то, что сказал Томас. В смехе не было кокетства, только старая привычка. Это раздражало сильнее всего: сэр Томас не старался ей понравиться. Он уже знал, как.

В конце игры Николас проиграл Доминику три гинеи, Розалинда объявила себя моральной победительницей, а Натаниэль доказал, что одно из правил было сформулировано двусмысленно и поэтому его поражение юридически сомнительно.