-Я помнил окна.

-Как трогательно.

Эдвард помог ей снять перчатку, зацепившуюся за застежку поводьев. Его пальцы коснулись ее запястья.

-Я заметил вас в первый день.

Слова прозвучали непривычно прямо. Элизабет перестала улыбаться.

-Правда?

-Вы оскорбили мой дом через тридцать секунд после знакомства. Это трудно забыть.

-Вот теперь звучит привычно.

Он отпустил перчатку, но несколько мгновений оба стояли ближе, чем требовалось.

Доминик крикнул из конюшни, что Николас снова взял его седло без спроса.

Момент рассыпался. Элизабет ушла в дом, а Эдвард понял неприятную вещь: Кинкейд был не просто удобным объектом ревности. Он был мужчиной, который знал Элизабет еще до того, как она научилась быть осторожной в чужих домах.

Эдвард этого прошлого не имел. И хотел знать о нем больше, чем имел право.

Вечером Розалинда нашла Элизабет в гардеробной, где служанка раскладывала шляпки.

-Вы сегодня спорили меньше, -заметила Розалинда.

-С кем? -спросила Элизабет.

-С Эдвардом.

-Я едва с ним разговаривала.

-Именно. Он от этого был еще хуже.

Элизабет сняла перчатки.

-Ваш брат считает брак деловой сделкой и людей -пунктами в договоре.

-Это он так говорит.

-А что делает?

Розалинда присела на край кушетки.

-Помнит дни рождения детей арендаторов. Оплачивает врачей и делает вид, что это часть хозяйственных расходов. Когда мне было десять и я разбила колено, всю ночь сидел у двери, потому что я не позволяла ему войти. Утром сказал, что просто работал в коридоре.

Элизабет невольно улыбнулась.

-Это не доказывает, что он умеет любить женщину.

-Нет. Но доказывает, что он умеет любить.

Элизабет повесила перчатки на спинку стула.

-Если это сватовство, для вас оно необычно тонкое.

-Я совершенствуюсь.

Розалинда вышла прежде, чем Элизабет успела бросить в нее шляпкой.

Она осталась перед зеркалом одна. Отражение выглядело непривычно задумчивым. Элизабет нахмурилась ему.

-Даже не начинай.

Отражение, к сожалению, не послушалось.

Глава 8. То, чего он отдал семье

22 марта

На следующий день погода испортилась. Дождь шел ровно и настойчиво, из тех, что не оставляют человеку приличного повода выйти из дома. Гости распределились по гостиным: кто-то читал, кто-то писал письма, Николас проигрывал Доминику в бильярд и обвинял кию в предательстве.

Элизабет нашла Розалинду в маленькой утренней комнате. Здесь было светлее, чем в парадных помещениях: ситцевые занавески, диван у окна, два старых кресла, на столе -корзинка с рукоделием, которой, судя по слою пыли, никто не пользовался.

Розалинда сидела на ковре и разбирала письма.

-Что ищете?

-Письмо мамы. Она однажды описывала Эдварда в двадцать четыре года, а я хочу доказать Николасу, что он умел улыбаться до тридцати.

Элизабет села в кресло.

-У вас есть доказательства?

-Сомнительные. Но я верю.

Она перебрала еще несколько конвертов, потом вдруг вытащила тонкий лист.

-Вот.

Элизабет не стала читать через плечо. Розалинда сама пробежала глазами строки и улыбнулась, но улыбка быстро потускнела.

-Мама умерла, когда мне было десять, -сказала она. -Вы знали?

-Только что она умерла давно.

-После нее отец... изменился. Не стал жестоким. Просто будто перестал замечать, что у него четверо младших детей.

Элизабет не перебивала.

-Доминику было двадцать один, Николасу восемнадцать, Натаниэлю пятнадцать. Эдварду -двадцать четыре. Он собирался на два года уехать на континент, хотел посмотреть Италию, Грецию. У него даже были куплены билеты до Кале.

-И он не поехал.

-Нет. Отменил все через неделю после похорон. Отец заперся в кабинете и передал ему половину дел, вторую половину просто перестал делать. Эдвард занялся поместьями, счетами, нами. Доминика вытащил из какой-то истории с дуэлью. Николаса отправил в университет. Натаниэлю сам нашел наставника. А меня... -Розалинда улыбнулась. -Меня, боюсь, уже было не исправить.

Элизабет посмотрела в окно. По стеклу текла вода, в саду ветви лип блестели черными линиями.

-Он ни разу об этом не говорил, -сказала Элизабет.

-Конечно нет. Эдвард считает, что говорить о жертвах неприлично, если ты сам их выбрал, -ответила Розалинда.

-Это похоже на него.

-Вы уже знаете его достаточно, чтобы так сказать?

Розалинда помолчала, затем поднялась.

-Хотите кое-что увидеть?

Она повела Элизабет по коридору к северной лестнице, которой гости редко пользовались. На площадке стояли напольные часы в темном корпусе, остановленные на без семи минут четыре.

-Они не идут?

-С дня маминой смерти. Отец приказал не заводить. Эдвард хотел убрать, но я устроила такую сцену, что он сдался.

На втором этаже Розалинда открыла дверь комнаты, которую Элизабет раньше принимала за закрытую гостевую. Воздух пах лавандой и старым деревом. Мебель была накрыта чехлами, у окна стоял маленький клавикорд, на стене висел акварельный пейзаж Италии. На туалетном столике осталась серебряная щетка для волос.

-Это была ее комната, -сказала Розалинда. -После похорон отец почти год не позволял ничего трогать. Потом перестал сюда заходить совсем.

Элизабет почувствовала себя незваной.

-Может, мне не следует...

-Я сама привела.

Розалинда сняла чехол с небольшого кресла.

-Эдвард приходил сюда по ночам. Думаю, отец не знал. Я однажды увидела его на полу у окна с бумагами. Ему было двадцать четыре, а выглядел он старше, чем сейчас.

-Почему с бумагами?

-Потому что отец перестал открывать письма управляющих. Эдвард приносил их сюда, чтобы не оставлять меня одну. Я спала на диване. Он работал. Так было несколько месяцев.

Элизабет посмотрела на итальянский пейзаж. Солнечный берег, белый дом, синее море. Мир, в который Эдвард собирался уехать и не уехал.

-Отец умер два с лишним года назад?

-Осенью четырнадцатого. Последние годы он был лучше. Иногда. Но Эдвард уже не умел отдавать дела обратно. Когда получил титул, для него мало что изменилось. Только люди стали кланяться ниже.

Розалинда провела пальцем по крышке клавикорда.

-Не жалейте его чрезмерно. Он это ненавидит.

-Я не собиралась.

-Хорошо. Сочувствие он воспринимает как попытку вторжения.

Элизабет улыбнулась.

-Это я уже заметила.

Когда они вышли, Розалинда снова заперла дверь. Напольные часы на площадке по-прежнему показывали без семи четыре. Элизабет подумала, что в Бомонт-Холле прошлое не было призраком. Оно стояло в коридорах, молчало в закрытых комнатах и объясняло людей лучше, чем они сами.

Через час Элизабет встретила Эдварда в коридоре. Он нес папку с бумагами, под мышкой -свернутый план участка.

-Мисс Харрингтон.

-Милорд.

Он уже прошел мимо, когда она спросила:

-Вы когда-нибудь были в Италии?

Эдвард остановился.

-Нет.

-Хотели?

Его взгляд слегка сузился.

-Розалинда много говорит.

-Иногда.

За окном дождь усилился, и несколько мгновений слышалось только его ровное шуршание по стеклу. Элизабет вдруг почувствовала, что разговор незаметно приблизился к чему-то, о чем Эдвард предпочел бы не говорить вовсе.

-Особенно о том, что ее не касается.

-Возможно, потому что вы ничего не рассказываете сами.

Он опустил папку на подоконник.

-К чему этот разговор? -спросил Эдвард.

-Ни к чему. Мне стало любопытно, -ответила Элизабет.

-Ваш главный недостаток.

-Вы помните подозрительно много моих недостатков.

Эдвард не ответил сразу.

-Италия подождет.

-Двадцать лет?

Она произнесла это мягче, чем собиралась. Двадцать лет были целой жизнью -слишком долгим сроком для мечты, которую человек каждый год откладывает на потом.

-Если потребуется.