-Практичный язык.

Элизабет улыбнулась в темноте.

-А ваша мать говорила?

Он замолчал.

-Да, -ответил наконец. -Часто.

Ответ прозвучал после долгой паузы. В темноте Элизабет не видела его лица, зато почувствовала, как рука на ее плече стала неподвижной. Воспоминание о матери по-прежнему жило в нем там, куда он пускал немногих.

-Вам нравилось?

-Тогда я не думал об этом.

-А теперь?

Эдвард провел ладонью по ее плечу.

-Теперь иногда хотел бы услышать еще раз.

Элизабет едва не спросила: А мне? Вы можете сказать мне?

Не спросила. Она прижалась к нему ближе, и Эдвард обнял ее.

Пока это действительно казалось достаточным. На следующий день в деревне заболела жена кузнеца. Элизабет узнала об этом от миссис Паркер и отправила лекаря. Вечером Эдвард положил перед ней за ужином короткую записку.

-Что это?

-Счет врача. Уже оплачен.

-Я просила отправить его.

-Знаю.

-Тогда зачем показываете?

-Чтобы вы знали: в следующий раз не спрашивайте разрешения.

Она подняла глаза.

-Это мой дом тоже?

Эдвард ответил без паузы:

-Да.

Два простых слова тронули глубже, чем сапфиры, розы и свадебная церемония вместе взятые.

Элизабет протянула руку через стол. Он взял ее пальцы.

В дверях появился Николас, увидел сцепленные руки и тут же шагнул назад.

-Я приду, когда закончится сентиментальность.

-Никогда, -сказала Элизабет.

Эдвард задержал на ней взгляд. Она первой не выдержала и засмеялась. Николас из коридора простонал:

-Боже, что вы с ним сделали?

Эдвард отпустил ее руку только для того, чтобы бросить в дверь салфеткой.

Глава 23. Партнер

13–20 мая

В середине мая Эдварду пришлось провести несколько дней в Лондоне: заседание по делу одного из семейных трастов и встречи с банкиром нельзя было перенести. Элизабет поехала с ним.

Лондонский дом Бомонтов стоял на северной стороне Гросвенор-сквер, неподалеку от выхода на Брук-стрит. После простора Беркшира он казался почти вертикальным: четыре этажа светлой штукатурки, черные кованые перила, высокая дверь с веерной фрамугой и узкая лестница, которая заставляла гостей встречаться друг с другом чаще, чем им хотелось. Из передних окон верхнего этажа виднелись кроны площади; с задней стороны -крыши конюшен и тесный двор.

Гостиная была отделана зеленым шелком, над черным мраморным камином висело зеркало в позолоченной раме, а два мрачных голландских пейзажа заставляли Элизабет подозревать, что один из прежних Бомонтов намеренно выбирал самые дождливые картины Европы. На второй день она переставила два кресла так, чтобы можно было сидеть у окна, не отворачиваясь от собеседника. Эдвард остановился в дверях.

-Они стояли иначе.

Элизабет сняла перчатки и оглянулась.

-Вам мешает?

-Нет, -признал он.

-Тогда?

-Проверяю, замечаю ли еще собственный дом.

-И каков результат?

-Удручающий.

Первое утро в Лондоне началось с визитных карточек. К одиннадцати серебряный поднос в холле был заполнен так плотно, что лакей принес второй.

Элизабет перебирала знакомые фамилии и испытывала странную смесь веселья и раздражения. Несколько женщин не отвечали на ее визиты годами. Теперь те же имена сопровождались теплыми записками с просьбой непременно заехать.

-Титул действует быстрее хорошего характера, -сказала она.

Эдвард просматривал почту у камина.

-Хороший характер переоценен, -сказал Эдвард.

-Ваш -особенно, -ответила Элизабет.

-Хотите выбросить карточки?

-Нет. Хочу запомнить.

-Для мести?

-Для точности.

Он поднял глаза и улыбнулся. После обеда они нанесли три обязательных визита. Карета весь день двигалась короткими рывками: с Гросвенор-сквер на Брук-стрит, затем к Нью-Бонд-стрит и обратно через Пиккадилли. На мостовой громыхали экипажи, у дверей модных лавок теснились лакеи, продавцы цветов выкрикивали цены, а возле парка ветер нес запах влажной земли и конского пота. Лондон не давал человеку забыть, что он находится среди тысяч чужих жизней.

К третьему дому Элизабет устала не от визитов, а от непрерывной городской суеты и необходимости улыбаться людям, которых она едва знала. Вечером, после первого приема, раздражение наконец получило вполне конкретное имя. Она села в карету и стянула перчатки с большей силой, чем требовалось.

-Что случилось? -спросил Эдвард.

-Леди Уэстон сегодня назвала меня «дорогой Элизабет».

-Это преступление?

-Три года назад ее лакей сказал, что ее нет дома, когда я пришла с визитом. Я видела ее в окне.

За стеклом кареты проплывали фасады Пиккадилли, люди на тротуарах и ряды экипажей. Элизабет смотрела наружу, чтобы не показать, насколько давнее унижение все еще способно задеть ее.

Эдвард нахмурился.

-Хотите, чтобы мы перестали ее принимать?

Элизабет повернулась к нему.

-Вы серьезно, -сказала Элизабет.

-Разумеется, -ответил Эдвард.

-Нет. Это было бы мелочно.

-Я могу быть мелочным за двоих.

Она рассмеялась.

-Вот за это я вас и...

Слово уже было на языке. Элизабет замолчала. Эдвард повернул голову.

-И?

-Терплю.

-Трусиха.

-Простите?

Он посмотрел в окно.

-Ничего.

Но она поняла: заметил. Вечером они отправились на бал к герцогине Стэнмор. В Лондоне на них смотрели иначе, чем в Беркшире. Их брак был неожиданностью сезона; люди хотели увидеть женщину, ради которой Эдвард Бомонт нарушил собственную репутацию человека, неспособного на импульсивность.

-Они ждут, что я сделаю что-нибудь скандальное, -сказала Элизабет у стены.

Эдвард склонился ближе.

-Не разочаровывайте, -сказал Эдвард.

-Вы разрешаете? -спросила Элизабет.

-В разумных пределах.

-Скучно.

-Если нужен настоящий скандал, можем уйти через десять минут и не возвращаться до утра.

У нее потеплели щеки.

-Милорд.

-Вы начали.

Его улыбка заставила забыть на секунду о зале.

Прежде чем Томас успел появиться, к Розалинде подошел Кристиан Вейл. Он приехал в Лондон двумя днями раньше и теперь, в черном вечернем фраке, выглядел еще спокойнее среди блеска герцогини Стэнмор.

-Вы обещали мне танец, -сказал он.

Розалинда подняла брови.

-Когда? -спросила Розалинда.

-В восемнадцать лет, -ответил Кристиан.

-Мне было шестнадцать.

-Значит, я терпеливо ждал дольше.

-Вы ничего не ждали. Вы уехали.

Фраза прозвучала чуть резче, чем требовала шутка. Кристиан перестал улыбаться.

-Верно. Тогда позвольте попросить сейчас.

Розалинда вложила пальцы в его ладонь с видом женщины, делающей одолжение музыке, а не мужчине.

Элизабет наблюдала, как они выходят в танец.

-Он смотрит на нее иначе, -сказала она.

Эдвард проследил за ее взглядом.

-Я заметил.

-И ничего не делаете?

-Розалинда убьет меня, если я начну делать что-нибудь раньше, чем произойдет преступление.

-Очень зрелый подход.

-Я женат около двух недель. Я быстро учусь.

Во время следующей фигуры молодой лорд Кэрроу перехватил улыбку Розалинды. Кристиан увидел это тоже. Ничего не изменилось в его лице, только рука на талии партнерши стала чуть тверже.

Элизабет не сказала ни слова. Эдвард тоже. Но, когда танец закончился, супруги одновременно посмотрели друг на друга и едва удержались от улыбки.

Потом к ним подошел сэр Томас Кинкейд.

-Леди Бомонт. Бомонт.

-Томас, -обрадовалась Элизабет.

Эдвард приветствовал его вежливо. Настолько вежливо, что Элизабет сразу заподозрила неладное.

Томас недавно вернулся из Бата и передал новости от ее сестер. Мэри и Энн были здоровы; их письма лежали у него в дорожном портфеле, но на бал он приехал прямо с другого визита. Томас пообещал завезти их в Бомонт-Холл, когда будет ехать на запад, и Элизабет так обрадовалась семейным новостям, что не сразу заметила, как Эдвард становится тише. Сэр Томас заметил первым.