-Я поеду с вами.

-Нет.

За столом стало тихо. Эдвард положил нож.

-Элизабет.

-Мне нужно побыть одной. Не навсегда. Не для того, чтобы устраивать скандал. Просто несколько дней.

-Мы можем поговорить здесь.

Элизабет аккуратно сложила салфетку рядом с тарелкой, потому что иначе руки выдали бы ее раньше голоса.

-Мы уже говорили.

-Недостаточно.

-Согласна. Но сейчас я не умею продолжить так, чтобы не сказать что-нибудь из злости.

По его лицу было видно: каждое слово толкало к действию -остановить карету, закрыть ворота, приказать ей остаться. Элизабет знала его достаточно хорошо, чтобы увидеть усилие, с которым он ничего этого не сделал.

-Вы хотите уехать, -сказал он наконец.

-Да.

-Тогда я распоряжусь о карете.

Розалинда уставилась на брата. Элизабет почувствовала укол боли: часть ее хотела, чтобы Эдвард возразил. Другая понимала, что он наконец уважает ее желание, даже если ему оно не нравится.

-Спасибо.

Он кивнул и продолжил завтрак, хотя больше не съел ни кусочка.

Доминик первым нарушил молчание, но не словами. Он придвинул Эдварду кофейник. Старший брат отказался коротким движением головы. Николас смотрел в тарелку с редким для него упорством и явно решил не вмешиваться. Натаниэль сложил газету по линии сгиба и убрал в сторону.

Элизабет была благодарна им всем за то, что никто не сделал ее отъезд спектаклем.

Когда она поднялась из-за стола, Эдвард тоже встал.

-Я попрошу Паркер приготовить дорожную еду.

-Не нужно столько заботы.

Он задержался на полсекунды.

-Это не то, что я умею выключать по просьбе.

Она не нашла ответа. Он ушел первым.

Элизабет смотрела ему вслед и на миг возненавидела эту фразу за то, насколько сильно она хотела услышать рядом с ней другую.

В комнате Элизабет складывала вещи вместе со служанкой. Через десять минут Розалинда вошла, закрыла дверь и села на край кровати.

-Вы правда уезжаете?

-На несколько дней.

-Вы его любите?

Элизабет перестала складывать перчатки.

-Да.

-Тогда почему?

-Поэтому.

Розалинда нахмурилась. Элизабет села рядом.

-Если бы мне было все равно, я могла бы жить с тем, что он меня уважает, хочет рядом, заботится. Это очень много. Возможно, больше, чем получает половина женщин.

-Но вам мало.

-Мне нужен не титул и не дом. Мне нужно знать, что он выбрал меня не только разумом, телом или привычкой. Я не хочу провести двадцать лет, спрашивая себя, любит ли он и просто не говорит, или никогда не любил вовсе.

Розалинда вздохнула.

-Иногда Эдвард ведет себя как человек, которого нужно ударить тяжелой книгой.

-Это семейное решение проблем?

-Натаниэль обычно предлагает энциклопедию.

Элизабет рассмеялась и тут же почувствовала, что вот-вот расплачется. Розалинда обняла ее.

-Возвращайтесь.

-Если сможем договориться.

-Нет. Просто возвращайтесь. С ним потом разберемся.

Перед отъездом Эдвард ждал у кареты. Ветер шевелил полы его сюртука. Вид у него был такой же невыспавшийся, как у нее.

-Тетя Маргарет по-прежнему живет в Суррее, возле Гилфорда?

-Да.

-Я отправлю человека вперед, чтобы предупредить.

Даже сейчас он пытался заботиться привычным способом -устроить дорогу, предупредить дом, убрать трудности прежде, чем она их заметит. Элизабет едва не рассмеялась от боли: именно за это она его любила и именно этого сейчас было недостаточно.

-Не нужно.

-Дорога долгая.

-Я справлюсь.

Он сжал губы.

-Знаю.

Элизабет взялась за дверцу кареты.

-Эдвард...

Он сделал шаг. На мгновение ей показалось, что сейчас скажет. Одно слово -и все изменится.

Но он только поднял руку и поправил ворот ее дорожного плаща, который завернулся от ветра.

-Возьмите плед. После Рединга дорога открытая, будет холодно.

Забота вместо признания. Опять. Элизабет улыбнулась с грустью.

-Хорошо.

Он помог ей сесть. Карета тронулась.

Эдвард шел рядом несколько шагов, пока лошади не набрали ход. Потом остановился.

Элизабет видела его через стекло: темный сюртук, неподвижная фигура на фоне серого камня, рука опущена вдоль тела. Он не махнул. Она тоже.

Только когда карета повернула к липовой аллее, Эдвард сделал один шаг вслед.

Поздний настолько, что никто не заметил. Кроме него самого.

Первые мили Элизабет сидела прямо, будто от осанки зависело решение.

Только когда липовая аллея осталась позади, позволила себе опереться на подушки.

Она не уезжала, чтобы заставить Эдварда бежать следом. По крайней мере, повторяла себе это. Ей нужно было место, где никто не будет смотреть на нее как на маркизу Бомонт, сестру по браку или женщину, которой невероятно повезло. У тети Маргарет она снова могла быть просто Лиззи -иногда разумной, иногда упрямой и совершенно не уверенной, чего хочет дальше.

На коленях лежал плед, который Эдвард настоял взять. Элизабет едва не выбросила его из кареты на первом повороте.

Вместо этого укрыла им ноги. Ткань пахла домом -чуть дымом, чуть лавандой из бельевого шкафа. Ей показалось, что это нечестно. Можно уехать от мужчины, но невозможно так же легко уехать от того, как он помнил, что она мерзнет, как ночью искал ее руку, как говорил «Лиззи» в минуты, когда забывал быть маркизом. Элизабет закрыла лицо ладонями.

-Ну скажи же, -прошептала она пустой карете и тут же рассердилась на себя.

Она не хотела вырванного признания. Не хотела победить в споре и получить любовь как капитуляцию.

Хотела, чтобы он сам понял. И поэтому дорога в Суррей казалась такой длинной.

Злиться на человека, который заботился правильно и любил -возможно -неправильно, оказалось сложнее, чем на обычного негодяя.

Элизабет не оглянулась сразу. Только у поворота дороги посмотрела назад.

Эдвард все еще стоял на ступенях. Бомонт-Холл за его спиной казался огромным и чужим.

Когда экипаж скрылся за липами, Эдвард вошел в дом.

Элизабет тем временем ехала на восток и юг весь день. За Редингом небо прояснилось; ближе к Суррею дорога пошла между зелеными холмами. К вечеру она устала настолько, что перестала репетировать разговоры, которых не собиралась вести.

Дом тети Маргарет показался после заката. Красный кирпич, два этажа, старая яблоня у боковой стены.

Элизабет знала этот дом с детства. У входа стояла каменная чаша, в которой тетя каждую весну сажала настурции; в холле пахло сушеными яблоками и пчелиным воском; на лестнице третья ступень скрипела ничуть не тише, чем в Бомонт-Холле, но здесь никто не обещал ее чинить, потому что Маргарет считала скрип полезным предупреждением о ночных гостях.

Комната Элизабет выходила в сад. На покрывале лежало старое лоскутное одеяло, которое они с Мэри шили подростками, когда были уверены, что ромбы должны быть одинаковыми и не заметили ошибку до самого конца. Тетя сохранила его.

Элизабет провела ладонью по неровному шву и заплакала. Не громко. Без красивой причины. Просто потому, что однажды она была девушкой, у которой имелись сестры, дом, уверенность, что любовь взрослых устроена правильно, а теперь стала маркизой и все равно не знала, можно ли чувствовать себя выбранной.

Маргарет вошла без стука, увидела лицо племянницы и молча села рядом.

-Я не буду спрашивать сегодня, -сказала она.

-Спасибо.

-Завтра тоже не буду.

-Вы удивительно деликатны.

-Нет. Я знаю, что если человека не трогать, он обычно сам начинает говорить от раздражения.

Элизабет засмеялась сквозь слезы.

-Вот теперь вы похожи на себя.

Маргарет поправила край одеяла.

-Спи. Утром проблемы выглядят либо меньше, либо честнее. Иногда это одно и то же.

Поэтому Элизабет приехала сюда.

В Бомонт-Холле Эдвард в тот же вечер вошел в кабинет и давно уже не чувствовал себя настолько потерянным в собственном доме.

Он попытался работать. Подписал два письма, одно перечитал и понял, что поставил дату вместо суммы. Закрыл книгу счетов.