— Ну ты чего застыл, — сказала Алиса и обняла меня.

Обнимала осторожно, боком. Живот был уже заметный.

— Как долетел?

— Нормально.

— У тебя лицо усталое. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — И почему ты сразу не приехал? Пап, тебе беречь себя надо.

Я вздохнул. И эта туда же.

— Лисёнок. Я пробегаю десять километров. Каждый день зал. И до сих пор выхожу на соревнования по самбо.

— Пап, ты дед. — Она засмеялась. — Ты, конечно, молодой и красивый. Но ты дед. И беречь себя ты должен для нас. И для Ивана.

С девяносто третьего по девяносто восьмой мы жили вдвоём.

Пять лет. От её трёх до восьми. Я тогда не понимал ни черта: не знал, как заплетать, сколько варить кашу, что делать, когда ребёнок ночью плачет не от боли, а просто так. Были няни, были бабки, была очередь помощников — и всё равно всё главное происходило в час ночи, когда никого, кроме нас двоих, в доме не было.

Мы прошли это вдвоём, и никто третий в те пять лет не помещался.

Потом появилась Катя.

Ей было двадцать три, и она сделала невозможное: стала матерью восьмилетней девочке. Я ей за это благодарен и буду благодарен всегда.

Но благодарен я той Кате. Которая светилась. Которая любила меня и Алису так, что это было видно из другой комнаты.

Из комнаты вылетел Иван.

Три года, коренастый, серьёзный, в пижаме с динозаврами, с грузовиком в руке. Увидел меня, затормозил посреди коридора и уставился снизу вверх — молча, изучающе, всем корпусом.

Он видит меня четыре-пять раз в год. Для трёхлетнего это раз в вечность.

Я присел на корточки.

— Ну здравствуй, Иван.

Он подумал секунды три. Потом подошёл вплотную и молча положил мне на колено грузовик. Не отдал — просто положил. Как кладут документ на стол человеку, от которого чего-то ждут.

— Это чтобы ты чинил, — объяснила Алиса из-за спины. — У него колесо отваливается. Он его всем мужчинам в доме носит.

Я перевернул грузовик. Ось вылезла из паза.

— Так починим, — сказал я. — Дело двух минут.

Вот тут он решил, что я свой, и залез мне на колено целиком, вместе с грузовиком.

Я сидел на корточках в коридоре, держал трёхлетнего внука и думал одно: восемь недель. У меня на всё про всё восемь недель.

А ещё я думал про то, о чём в этой семье не говорят вслух.

Ивану три. Чуть меньше, чем было Алисе в девяносто третьем.

Я помню её в этом возрасте плохо и урывками, потому что тот год у меня в голове сложен неправильно, кусками, и я не хочу его разбирать. Но одно помню точно: она была такая же коренастая и такая же серьёзная и так же приносила мне сломанное — не отдавая, а просто кладя рядом.

И я чинил. Ночью, когда она уже спала. Новых игрушек она не хотела, я пробовал. Ей нужна была та, которую купила мама.

Если бы в тот вечер меня спросили, зачем человеку дают прожить жизнь второй раз, я бы ответил не про деньги и не про восемьдесят седьмой год. Я бы показал на этого пацана с грузовиком.

— Папка приехал!

Из глубины квартиры вылетели обе.

Настя первой, как всегда. Повисла на шее, чуть не уронив вместе с Иваном, затарахтела сразу обо всём: что были на катке, что здесь ужасная еда, что ей не купили что-то важное. Она вся в этом — говорит быстрее, чем думает, и в девяноста случаях из ста оказывается права, чего я до сих пор не могу объяснить.

Аня подошла второй. Не бежала. Обняла коротко и крепко, отступила на шаг и посмотрела на меня.

Просто посмотрела.

Семнадцать лет. Одно лицо, одни родители, один день рождения — и два совершенно разных человека.

Их путают до сих пор. Учителя путали одиннадцать лет, знакомые путают всю жизнь, и только я, Катя и Алиса не перепутали ни разу, потому что дело тут не в лице. Настя входит в комнату так, что комната узнаёт об этом сразу. Аня входит так, что ты понимаешь через минуту.

Настя живёт наружу. Всё, что внутри, немедленно оказывается снаружи: обрадовалась — смеётся, обиделась — хлопает дверью, через двадцать минут забыла. С ней легко. С ней всегда всё понятно.

Аня складывает внутрь. Она может три дня носить в себе то, о чём Настя проорала бы за три секунды, а потом сказать одну фразу, после которой ты полночи не спишь. В четыре года она задала мне вопрос, на который я не ответил до сих пор. Вопрос я помню дословно и приводить здесь не буду.

У них последний класс. Весной экзамены, всю осень я долбил их репетиторами, а в декабре вдруг сказал: побудьте у сестры подольше, отдохните, посмотрите город.

Нормальной учёбы больше не будет. Аттестаты они получат, девчонки умные, и сразу уедут в колледж на западное побережье. Им незачем жить в доме, где поселится тоска.

Сели за стол.

Мы все — это редкость. За последние года три я не помню такого вечера, чтобы за одним столом были сразу все: Алиса, Андрей, обе младшие, Иван на высоком стуле и я.

Ели что-то простое, домашнее, Алисино. Она с детства готовит одинаково — много и без изысков. Иван ронял вилку и требовал, чтобы поднимал именно я. Настя рассказывала про музей, где им понравилось всё. Андрей молчал ровно столько, чтобы никто не заметил, и один раз, когда Алиса на него посмотрела, улыбнулся ей так, что она успокоилась.

Мужик. Такому можно отдать дочь.

Один раз Алиса всё-таки спросила.

— Пап, а ты чего прилетел-то?

Спросила легко, между делом, передавая мне хлеб. И кухня на секунду затихла — не демонстративно, а как затихают, когда всем интересно, но спрашивать неудобно. Настя перестала жевать. Андрей очень внимательно занялся тарелкой.

— Соскучился, — сказал я.

— Пап. Малявок мы бы и сами отправили.

Малявки.

Я улыбнулся. Малявки уже на полголовы выше неё.

— Дела, — сказал я. — На два дня. Может, дольше. Заодно посмотрю на вас.

Она посмотрела на меня ровно секунду дольше, чем нужно, и не стала настаивать. Она вообще никогда не настаивает. Просто отложила вопрос и достала его через два дня, в самый неудобный для меня момент.

Настя тут же начала выяснять, привёз ли я что-нибудь, и вечер поехал дальше.

Я сидел, слушал этот гвалт и делал единственное, что должен был делать: молчал.

Я не строил планов. Никому ничего не доказывал. Не объяснял, почему надо непременно на Филиппины и непременно плавать с китовыми акулами — это мой бзик, все остальные боялись.

Я просто отдыхал. Душой и телом. Мне было тепло. Здесь сидели те, кто меня любит.

И при этом я знал, что через три недели этот город ещё будет смеяться. Что через пять на этой самой кухне начнут спорить, отменять ли поездку. Что через восемь на Манхэттене встанет всё, а в парке, до которого отсюда двенадцать минут пешком, поставят палатки.

Я смотрел на Ивана, который возил грузовик по скатерти, и считал: сколько ему будет, когда закроют небо.

Смотрел на Алису и считал срок. В мае рожать придётся дома. Впрочем, в этом плане я спокоен: и врач будет, и акушерка.

Смотрел на девчонок и понимал, что если я всё сделаю правильно, они запомнят весну двадцатого как долгие каникулы с отцом. И да, я останусь. На две недели. Бог с ней, со школой.

А если сделаю неправильно, они запомнят её иначе.

И ни слова я в тот вечер не сказал.

Я мог начать прямо там, за столом. Мог разложить всё, как разложил Кате, — и получить то же самое. Слёзы, крик, «ты сошёл с ума», испуганного ребёнка и разрушенный вечер.

Один вечер, когда все живы, здоровы и вместе. Я решил, что он у нас будет.

Пусть это будет единственное, что я в тот январь сделал не по расчёту.

Потом всё разошлось. Ивана унесли спать, Алиса ушла с ним. Настя залипла в телефон и уснула прямо на диване в гостиной. Андрей сказал, что ему надо позвонить, и закрылся в кабинете. Судя по всему, звонил он не по работе. Судя по времени — тоже.