Биржевой терминал (S&P 500, 2 марта):
Пятничное закрытие (28 февраля): 2954,22Открытие: 2974,28 (+0,68%)Дневной минимум: 2945,19Дневной максимум / Закрытие: 3090,96 / 3090,23 (+4,60%)
Утром рынок ещё пытался продолжить падение, ткнувшись в локальный минимум, но затем на паркет вышли «быки», уповающие на спасительный укол от Федеральной резервной системы. Индекс Dow Jones совершил гигантский скачок на 1 294 пункта (+5,1%) — это был самый мощный однодневный процентный рост с кризисного 2009 года.
— Мы теряем бумажную прибыль! — Андрей нервно мерил шагами номер, смотря, как на глазах тают миллионы долларов не зафиксированного профита по нашим пут-опционам. На таком бешеном отскоке стоимость путов временно просела, выжигая нервы тем, кто зашёл в шорт на самом дне.Из 60 миллионов осталось 40.
— Сиди ровно, — тихо ответил я, даже не повернув головы от монитора. — Это отскок дохлой кошки на ожиданиях снижения ставки. Рынок накачивают морфием. Но морфий не лечит пневмонию.
Если честно, я вообще не помнил этого дня из той, своей прошлой жизни.
В моей памяти о 2020 годе сохранились лишь крупные штрихи грядущей катастрофы: мартовский обвал, паралич экономики, красные терминалы и всеобщая паника. Но этот конкретный понедельник, 2 марта, с его аномальным, безумным зелёным отскоком просто выпал из моих прошлых воспоминаний. Я не помнил, что рынок попытается так отчаянно огрызнуться.
И эта слепая зона в моих воспоминаниях оказалась настоящим подарком судьбы.
Мы ведь только сегодня собирались загонять оставшиеся 36 миллионов долларов в пут-опционы — всю ту гигантскую прибыль, которую забрали с закрытия позиции по маскам. В пятницу мы банально не успели залить весь капитал в стакан до финального звонка и жутко досадовали на эту задержку.
Если бы я точно знал из прошлой жизни, что рынок в понедельник взлетит на 5%, я бы, возможно, нервничал и пытался мудрить. Но реальность сыграла нам на руку сама.
Утренний рывок S&P 500 вверх и сумасшедший взлет Dow Jones почти на 1300 пунктов заставили толпу поверить, что ФРС сейчас зальёт любой вирус баблом. Волатильность на мгновение припала, и цены на защитные пут-опционы резко просели. Рынок сам дал нам скидку там, где мы её даже не ждали.
— Ты видишь, что происходит? — Андрей замер у экрана, не веря зелёным свечам. — Опционы подешевели. Если бы мы залились в пятницу, взяли бы куда меньше.
— Заряжай всё, — тихо сказал я, опираясь на край стола. — Все тридцать шесть миллионов. Забираем эти путы, пока толпа празднует иллюзию спасения.
Непомнящий деталей прошлого, я просто смотрел, как наши ордера заглатывают подешевевшие контракты один за другим. Вектор истории это все равно не меняло — пандемию нельзя вылечить мягкой денежной политикой. Но наша случайная прореха в памяти и пятничное опоздание превратили тридцать шесть миллионов в идеальный, заряженный до предела болид
....Ночью всё становится предельно чётким: то, что днём казалось сомнениями и серыми полутонами, в темноте беспощадно распадается на чистое чёрное
Я лёг в кровать, и меня тихонько, наваливаясь тяжестью на грудь, накрыла наверное тоска... или что-то намного глубже и темнее, чему я так и не научился давать названия. Когда ты оказываешься в чужой стране, а вокруг — ни одной живой души, с которой можно прогнать эту звенящую тишину, ты поневоле начинаешь разбирать свою жизнь на запчасти. А ночной анализ, поверьте, никогда не бывает в твою пользу. Ночь не умеет прощать или искать оправдания, она просто выставляет человеку честный, нелицеприятный счёт.
Я поднялся с мятых простыней и вышел в зал. Андрей уехал к себе — пик болезни миновал, вирус отступил, и теперь можно было спать нормально, каждому на своей кровати.
Холодная луна упрямо заглядывала в панорамное окно. Город за стеклом и не думал засыпать,продолжал гореть гирляндами рекламных огней, отзываясь глухим, непрерывным гулом машин. Он был слишком шумным для нормального, глубокого сна, И только дыхание спящего рядом человека, желательно которого ты любишь, может заглушить это раздражающий шум,
И как бы я ни тешил себя мыслями о том, что у меня есть дочери, ради которых строятся все эти многоходовые финансовые схемы, что мы выберемся из этого шторма и обязательно будем вместе... Само осознание одиночества отравляло изнутри.
Понимание того, что в конечном итоге ты остаёшься абсолютно один — со своими деньгами, со своей памятью, со своими невидимыми никому шрамами — въедается в кровь сильнее любого яда. Я стоял перед огромным окном, глядя на чужой мегаполис, и понимал, что против этой тишины у меня нет никакой защиты.
Лена, Марина, Катя, Полина — четыре шрама, рассекающих жизнь вдоль и поперёк. И каждый из них был нанесён по-своему,
Я не ханжа и никогда им не был. Наверное, в своё время я мог бы быть с ними менее честным. Мог бы сыграть привычный удобный спектакль, подыграть чужим иллюзиям, промолчать там, где требовалось промолчать, и изображать благополучие. Но жить с женщиной, которую ты больше не любишь, — это медленная, изощрённая пытка для вас обоих. Женщина всегда чувствует фальшь на каком-то глубоком, молекулярном уровне. Разум ещё может лгать, язык способен выстроить любую красивую и правдоподобную формулировку. Но тело не обманешь. Взгляд, механическое прикосновение, отстранённая интонация, то, как ты неосознанно отворачиваешься ночью к самой стене — тело всегда предательски выдаёт выгоревшую пустоту, как бы старательно ты ни пытался её замаскировать.
— Ладно. Всё это бред... — тихо выдохнул я в пустую темноту номера. — Пора спать.
Я поднялся, подойдя к панорамному окну, и потянул за тяжёлый шнур. Плотные блэкаут-шторы бесшумно сошлись, с лёгким щелчком отсекая от меня огни гудящего, затаившегося города с его чужими страхами и подбирающейся пандемией.
Номер погрузился в полную, непроницаемую тьму.
Я вернулся к кровати и опустился на простыни. Наверное, эта короткая, честная ночная исповедь самому себе действительно сработала как единственное верное лекарство. Напряжение в забитой кашлем груди ослабло, мышечный зажим отпустил, и долгожданный, глубокий сон наконец накрыл меня своим мягким, тёплым одеялом, утягивая на самое дно тёмного и безмолвного покоя.
Утро 3 марта началось с холодной, методичной сводки информационных агентств, которая окончательно стёрла остатки ночного оцепенения. Рынки всё ещё пытались жить в бычьей иллюзии, но цифры мировой пандемии уже резали по живому.
К восьми утра вирус официально пробил границы 73 стран. ВОЗ фиксировала почти 91 тысячу подтверждённых случаев по всему миру, и свыше десяти тысяч — за пределами Китая, где счёт смертей вырос до 166 человек.
В девять утра пришли тревожные сводки из Южной Кореи: 4 812 случаев. Страна пылала, превратившись в крупнейший эпицентр за пределами КНР. К десяти закипела Италия — более двух тысяч больных, север страны закрывался наглухо, отменялись мероприятия, останавливались поезда. К одиннадцати Иран признал полторы тысячи заражённых, вынуждая ВОЗ экстренно отправлять в Тегеран гуманитарные спецрейсы с медикаментами. А к часу дня глухая паника накрыла и США. Главный страх сменился: это больше не была «привозная инфекция». В Америке началась неуправляемая внутренняя передача вируса среди людей, никогда не покидавших страну.
В 15:30 под оглушительный звон колокола открылась Нью-Йоркская фондовая биржа.
После вчерашнего безумного ралли рынок по инерции попытался продолжить отскок. Индекс S&P 500 стартовал с отметки 3096,46 и мощным рывком пошёл вверх, дотянувшись на пике до 3136,72 — почти плюс полтора процента к понедельнику. Толпа на паркете жадно скупала акции, свято веря, что худшее позади.
Андрей молча стоял у меня за спиной, наблюдая, как зелёные свечи временно съедают часть нашей незафиксированной прибыли по опционам. Я сидел неподвижно, сложив руки на столе, и просто ждал.
Около пяти вечера грохнул настоящий информационный фугас.
