— Потому что люди паникуют быстрее, чем считают.

— Всегда?

— Когда речь идёт о смерти — почти всегда.

Она покачала головой.

— Опять красиво. Но всё ещё слишком обще.

— А что тебе нужно?

— Причинная цепочка.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я хочу услышать её от начала до конца.

Я встал.

— Хорошо. Китай закрывает города. Потом случаи появляются в Европе. Потом люди начинают отменять поездки. Потом правительства вводят ограничения. Авиакомпании теряют пассажиров. Круизы становятся плавучими карантинами. Гостиницы пустеют. Доходы исчезают быстрее, чем компании успевают сократить расходы. Акции падают.

Полина не отвела взгляд.

— Лучше.

— Спасибо за оценку.

— Не за что. Теперь следующий вопрос. Почему рынок этого не видит?

Я усмехнулся.

— Потому что рынок состоит из людей.

— И?

— А люди не любят верить в плохое заранее.

— Но ты веришь.

— Я не верю. Я знаю психологию.

— Вот опять.

Я резко повернулся к ней.

— Полина, если тебя раздражает эта фраза, ничего не могу сделать.

— Меня раздражает не фраза. Меня раздражает то, что ты начинаешь прятаться за ней каждый раз, когда тебе неудобно объяснять.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.Я отвык что женщина пытается понять и разобраться

Она продолжила:

— Пока ты играл один, мог делать что угодно. Но сейчас вокруг тебя Андрей, Алиса, фонд, люди,. Поэтому «я знаю психологию» больше не освобождает тебя от обязанности думать.

— Я думаю.

— Тогда объясняй.

— Я никому ничего не обязан.

— Вот это неправда.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Осторожнее.

— С чем?

— С тоном.

— А ты осторожнее с уверенностью.

В комнате стало тихо.

Я уже почти психанул, готовый выдать очередную резкую отповедь, но в самый последний момент заставил себя замолчать. Дежавю.

... Да это же вылитая моя первая жена, мама Алисы. Тот же характер, та же гордость и то же умение отрезать всё лишнее и больное одним тихим, взвешенным предложением.

«Вот же, Господи... — подумал я с усмешкой. — А другие женщины мне вообще в этой жизни встречаться?»

Только эти слова и крутились у меня в голове, пока я смотрел на её тонкий, силуэт на фоне нью-йоркского окна.

Но вместо этого спросил:

— Допустим. Что ещё?

Полина посмотрела на бумаги.

— Что будет, если Китай остановит вирус?

— Не остановит.

— Что будет, если остановит?

— Тогда мы потеряем на шортах.

— Сколько?

— Несколько миллионов.

— И тебя это устраивает?

— Да.

— Почему?

Я уже понял, куда она ведёт.

— Потому что если я ошибаюсь, убыток ограничен. Если прав — прибыль во много раз больше.

Она кивнула.

— Вот.

— Что — вот?

— Вот это уже стратегия. Не «я знаю». А риск, вероятность, цена ошибки, потенциальная прибыль.

Я сел обратно.

— Ты закончила?

— Нет.

Я закрыл глаза.

— Конечно.

Я посмотрел на неё.

— Ты знаешь, что иногда ужасно бесишь?

— Знаю.

— И тебя это устраивает?

— Если после этого ты принимаешь решение лучше — полностью.

Я снова посмотрел на список акций.

И внезапно понял неприятную вещь.

Она не пыталась доказать, что я неправ.

Она пыталась заставить меня доказать, что я прав.

И разница между этими двумя вещами была огромной

— Иди сюда, — я хлопнул ладонью по своему колену, пытаясь хотя бы немного разрядить висящее в номере густое напряжение.

— Не пойду, — сдержанно качнула головой Полина, даже не обернувшись от окна.

— Это ещё почему?

— Андрей прилетит скоро, а ты будешь приставать.

— Логично, но плохо, — я искренне рассмеялся.

— Ладно, — выдохнул я, откидываясь на мягкую спинку дивана. — Приставать не буду.

— Хочешь поесть или что-то?.. — начал она

Н я качнул головой и с лёгкой усмешкой показал ладонью себе на шею: скрутило ,ты не могла бы размять.

Полина, решив, что мне действительно стало не по себе, тут же встала из-за рабочего стола и подошла ко мне, озабоченно наклонившись.

Я только этого и ждал — мгновенно перехватил ее и прижал к себе:

— Ага, попалась!

— Ты гнусный обманщик! — засмеялась Полина, но вырываться даже не подумала.

Её тёплые руки уже привычно обвили мою шею, а сама она легко опустилась ко мне, уткнувшись лбом в моё плечо. Вся её строгая, неприступная броня, которую она судорожно удерживала последние часы, на мгновение растаяла без остатка.

— И как с тобой вообще можно вести серьёзный бизнес? — прошептала она, чуть крепче сжав пальцы у меня в волосах, и я почувствовал, как её дыхание обжигает кожу. — Ты же абсолютно невыносим. Пользуешься тем, что я за тебя переживаю.

Андрей пришёл в гостиницу в самый «удачный» момент — когда Полина уже сидела у меня на коленях и целовала меня в шею.

Короче, обломал всё, что только можно было обломать.

Но принёс пончики и милкшейки. Вот с этих ужасно вкусных вещей я уже набрал килограмма четыре, не меньше. Чёрт с ним, всё равно скоро буду в «Ковчеге» — там и сброшу.

Пустые стаканы и картонные коробки отправились в мусор, и номер сразу перестал быть жилым.

Так всегда: пока на столе еда, это комната, где сидят люди. Убрал еду — и это уже штаб.

Андрей отодвинул стул, оперся ладонями о край стола, заваленного распечатками, и заговорил по-русски.

По-русски мы перешли для удобства.

Не из конспирации — вернее, не только. Просто на чужом языке невозможно думать быстро. Ты успеваешь сказать, но не успеваешь почувствовать, а в нашем деле половина работы — именно почувствовать.

Полина сидела в кресле у окна с журналом.

Она его не читала. Она его листала — ровно, страницу за страницей, с одинаковыми интервалами, как листают, когда на самом деле слушают.

Мы оба это видели и оба делали вид, что не видим.

— Всё прошло ровно так, как ты сказал, — начал Андрей.

Он с трудом сдерживал ухмылку.

— Помнишь тот вечер у меня дома, сразу после того, как улетела Алиса? Мы тогда неплохо посидели.

— Помню.

— Я ему между делом закинул наживку.

Наживка была простая.

Андрей пожаловался — по-мужски, за третьим стаканом, — что тесть заставляет его брать технологический сектор. Конкретно одну известную компанию, производителя процессоров. И не просто брать, а покупать на каждой просадке, усредняя.Что хорошо когда все растет, но съедает прибыль когда все падает

Джон-младший тогда расхохотался.

Он махнул рукой — с той особенной снисходительностью, которая бывает у человека, наконец получившего доказательство своей правоты, — и сказал, что старый осёл на старости лет окончательно выжил из ума и не понимает, куда дует ветер.

— Это ты мне уже рассказывал, — перебил я.

Я откинулся на спинку кресла и прищурился на синеватое свечение мониторов.

— Это было десять дней назад. Что сегодня?

— А сегодня, — сказал Андрей, — он прилетел ко мне как наскипидаренный.

Полина перевернула очередную страницу.

Всё сработало из-за одного листа бумаги.

Обычная распечатка, каких на ресепшене за день проходит полсотни. Свежие данные по нашей позиции, одна страница, ничего секретного.

Полина оставила её у себя на стойке. Не подсунула, не передала, не показала — просто оставила лежать, отвернувшись к телефону.

Через две минуты мимо прошёл Джон-младший.

На листе стояли проценты, и проценты были настоящие.

Девять процентов за десять дней.

Для февраля двадцатого года, когда весь рынок стоит на месте и ползёт по десятой доле в день, девять процентов — это неприлично много.