А через год я познакомился с девушкой.

Полная противоположность твоей маме.

Высокая. Русая коса до пояса. Голубые глаза. И такая уверенность в себе, что мне, честно говоря, поплохело в первые же три минуты.

Алёна.

Меня окатило. Не сразу — я, как обычно, тормозил. Но со временем я понял, что эта женщина стала для меня тем же, чем была твоя мать.

Дальше всё как у людей. Свадьба. Институт. Бизнес. Родился сын.

— Сын?!

Алиса выпрямилась так, что Андрей придержал её за плечо.

— Сын, — сказал я. — Не перебивай.

Девяностые.

Каждый год как триллер, но жили при этом хорошо. Так бывает: снаружи ужас, а внутри дома нормальный ужин и телевизор.

Потом наступил девяносто восьмой.

Я взял у барыг кредит. В долларах, разумеется, — рублёвых тогда никто в здравом уме не давал. Купил товар, распродал за неделю, доволен собой был неописуемо.

А на следующее утро доллар отпустили.

Я лёг спать человеком с прибылью, а проснулся человеком с долгом. Между этими двумя состояниями прошло восемь часов сна, за которые я даже сон не увидел.

Спасло меня только то, что я среагировал быстрее, чем успел испугаться. Закрыл долг, пока курс полз дальше вверх, и вышел практически без потерь.

Практически.

Год я снова таксовал и снова барыжил по мелочи.Весь бизнес стоял.

Родители к тому времени были уже в Израиле.

И Алёна сказала фразу, которую тогда говорили в каждой второй квартире:

—. Вывози нас, а дальше как хочешь. Жить в стране, где вот так кидают, я больше не буду.

Тогда ехали все. Всем казалось, что там, за кордоном, молочные реки.

Мы уехали.

И попали под пресс.

Знаешь, что такое эмиграция для взрослого мужика с профессией?

Это когда выясняется, что нужен ты. Именно ты — руки, ноги, спина. А всё, что у тебя в голове, — весь опыт, все связи, всё, чем ты гордился, — надо аккуратно вынести на помойку и не оглядываться.

Я год пытался вести там дела. Без языка, без связей, без понимания правил.

Год мне понадобился, чтобы признать очевидное: так не пробьюсь.

И я пошёл учиться.

Алиса ждала.

— Куда? — не выдержала она.

— В колледж.

— На кого?

— На медбрата.

Пауза была длинная.

— Пап, — сказала Алиса. — Ты?

— Я.

— Медбратом?

— Три года, лисёнок. Три года я учился и все три года проклинал тот день, когда туда пошёл.

Медицина там особенная. Всё выстроено вокруг пациента, и от тебя требуется быть безупречным. Не хорошим — безупречным. Гоняли так, что голова трещала каждый вечер, а я к тому же учил всё это на чужом языке, который в тридцать с лишним лет заходит примерно как гвоздь в бетон.

Диплом я получил. Работу дал сразу — медбратья нужны всегда и везде.

Проработал год.

И понял, что это вообще не моё.

Ходил я туда как на каторгу. Каждую смену.

Платили, правда, хорошо.

Алёна работала медсестрой в той же больнице — учились-то мы вместе, за одной партой. Она как-то прижилась, ей даже нравилось.

А я нет.

Вот тебе, кстати, ещё одно наблюдение бесплатно. Человек может годами делать работу, которая ему отвратительна, и делать её прилично. Организм тянет. Не тянет только душа, но она у нас, как известно, в отчётность не входит.

А потом мне попалась книга.

Хорошая книга. Элдер, «Как играть и выигрывать на бирже».

Я открыл её вечером после смены и не спал до утра.

И понял: вот оно. Вот здесь нужны мозги, а не безупречность. Здесь можно ошибаться, если умеешь считать. Здесь платят не за терпение, а за голову.

Дальше пошло то, что идёт у всех: взлёты, падения, снова взлёты, снова падения. Я потерял всё дважды и дважды собрал заново.

— И ты заработал.

— Заработал.

В пятьдесят пять я вышел, что называется, на пенсию. Богатым мужиком, с хорошим счётом и вдобавок с больничной пенсией — она там начисляется независимо от того, любил ты свою работу или ненавидел.

Алиса смотрела на меня хмуро.

Андрей смотрел как зачарованный. Вот кто в тот вечер получил больше всех.

— Только я сгорел, — сказал я.

— В смысле?

— В прямом. Не финансово. Морально.

Я вышел не потому, что хватит денег. Я вышел потому, что больше не мог. Не было сил открыть терминал. Просто физически не было.

За те годы у меня родились ещё два сына.

И оба прошли мимо меня.

Я был на бирже. Я был на смене. Я был в процессе завоевания мира — а мир, между прочим, был занят своими делами и меня не ждал.

А Алёна тянула детей.

Она молодец.

—

— Па, — жалобно сказала Алиса. — Я не понимаю.

Я понял, что перебрал с подробностями. Но надо было договорить, иначе всё остальное не имело смысла.

— А потом я умер, — сказал я.

В комнате стало очень тихо.

— В семьдесят шесть лет. В грузовик. Точнее, грузовик в меня.

Я гнал по трассе через Негев. Пустыня, прямая дорога, никого на сто километров, джип, музыка, окно открыто.

Я вообще был очень неспокойный дед.

Мне это все говорили — жена, дети, врачи, страховой агент, у которого от меня начинался тик. Я в семьдесят шесть ездил так, как мне не разрешали ездить в двадцать шесть.

Ну и доездился.

—

Алиса дёрнулась. Я выставил ладонь.

— Помолчите оба. Ещё две минуты.

Я не сумасшедший. Я не брежу, у меня не деменция, и я не выдумываю красивую историю, чтобы оправдаться перед дочерью.

Я очнулся в комнате своего друга.

В теле пятнадцатилетнего пацана.

Тысяча девятьсот восемьдесят пятый год.

—

Я помолчал.

— И вот теперь самое главное, лисёнок, слушай внимательно.

Я не гений биржи. Никогда им не был.

Я обычный середняк. Крепкий, аккуратный, ничем не выдающийся. В той жизни я тридцать лет торговал и заработал ровно столько, чтобы спокойно уйти на пенсию, — и жить ни в чем себе не отказывая.

У меня было два настоящих качества. Железная дисциплина и хорошая память.

Всё.

Вся моя вторая жизнь, все эти деньги, весь бизнес, все взлёты, вся моя, как ты выражаешься, порода — это не ум.

Это шпаргалка.

У меня в голове лежала готовая карта к пещере Али-Бабы. Оставалось только не спалиться на входе.

— И первое, что я сделал, когда очнулся, — сказал я, — это пошёл к твоей матери.

Алиса подняла голову.

— В восемьдесят пятом она была для меня всё той же недосягаемой девочкой. Только теперь мне было пятнадцать снаружи и семьдесят шесть внутри.

Знаешь, что такое молодость, помноженная на знание жизни?

Это страшная сила. Даже неприлично страшная.

—

Алиса очень долго молчала.

Потом спросила совсем не то, чего я ждал.

Я готовился к «ты сошёл с ума», к «докажи», к «этого не бывает». У меня были ответы на всё.

Она спросила:

— Пап. А твои сыновья?

Я не сразу ответил.

— Их нет, — сказал я. — Здесь нет.

Алиса подняла голову.

— Как это — здесь?

—

— Слушай. Я тебе скажу, что я про это думаю. Я думал об этом тридцать пять лет, так что версия у меня отработанная.

Путешествий в прошлое не бывает.

Их не может быть. Ни по какой логике.

Прошлое — это единственное, что закончено окончательно. Его нельзя переиграть, нельзя поправить, нельзя вернуть.

Даже боги этого не умели.

—

— В смысле? — спросил Андрей.

— В прямом.

У греков были три старухи. Мойры. Одна прядёт нить, вторая отмеряет длину, третья перерезает.

И вот что важно: им подчинялся Зевс.

Зевс мог всё. Он метал молнии, менял облик, воевал с титанами, укладывал в постель половину известного мира. Он не мог одного — вернуть перерезанную нить.

Приходил, просил, требовал — бесполезно. Перерезано, значит перерезано.