— То есть, — медленно сказал Андрей, — я работаю на собственную жену.

— Добро пожаловать в клуб, — сказал я. — Мы все на них работаем. Просто некоторым, как тебе, об этом сообщают сразу и в письменном виде.

Алиса засмеялась, тут же спохватилась и посмотрела на Леночку. Та даже не шевельнулась.

И вот здесь я сказал то, ради чего, наверное, вообще начал этот разговор.

— а если уже до конца быть честным я устал

— От чего па?

— Решать за всех. Спасать всех. Считать за всех.

Я показал рукой на окно, на двор, на дом.

— Я уже год только в этом. Дом, запасы, ворота, пропуска, больница, деньги, фонд. Каждое утро просыпаюсь и решаю, куда всем идти. Я не жалуюсь. Я сам это построил, никто меня не просил, и, если начать сначала, я бы сделал то же самое.

Но человек не должен быть единственной опорой. Это плохая конструкция, я вам как строитель ковчега говорю. Если всё стоит на одном столбе, то вся история дома сводится к состоянию этого столба.

А столбу пятьдесят один. И столб, между прочим, тоже смертен.

Вот поэтому фонд — Андрею. Деньги — на семью. Контроль — Алисе.

Чтобы всё это работало и без меня.

Дверь открылась, и вошла Полина.

Подошла, поцеловала меня в висок, поздоровалась с Алисой и села рядом, ни о чём не спрашивая.

.

— Хорошо, что ты пришла, — сказал я ей и улыбнулся.

И почему-то от того, что она просто села рядом, стало легче.

Есть люди, от присутствия которых воздух становится плотнее. А есть такие, от которых он становится легче. Второе встречается гораздо реже и стоит гораздо дороже.

— Ладно, — сказала Алиса, разглядывая меня. — Допустим, я поняла. Одного не поняла.

— Чего?

— А ты-то теперь чем займёшься?

Вот это, я вам скажу, был хороший вопрос.

Настолько хороший, что я и не знаю ответа.

Через полчаса они ушли укладывать Леночку. Полина унесла чашки. Я остался в кабинете один, посмотрел на погашенные мониторы и вышел во двор.

Василич сидел на корточках у перевёрнутого велосипеда. Ванька крутил педаль рукой, цепь щёлкала.

— Помощь нужна? — спросил я.

Старик поднял на меня глаза. Посмотрел на мои руки. Посмотрел на рубашку. Всё понял.

— Садись, — сказал он и протянул мне ключ. — Держи за это. И не вздумай тянуть, пока я не скажу.

Я сел на корточки рядом с внуком и взялся за ключ.

Цепь была чёрная, липкая и пахла солидолом.

— Не так, — сказал Василич. — Ты её тянешь, а надо придержать. Она сама ляжет, ей только помочь надо.

— Понял.

— Ничего ты пока не понял. Вань, покажи ему.

И Иван, сопя, взял мою руку своей маленькой чёрной от масла ручкой и передвинул её на два сантиметра левее.

Цепь легла.

Выяснилось, что это не сложнее опционов.

......

Утро было светлое, из тех, что бывают только в начале июня, когда солнце встаёт в четыре и до семи успевает прогреть комнату.

Полина принесла кофе.

Она варит его по-своему: крепкий, почти чёрный, с сахаром, который кладёт заранее, не спрашивая. Первые месяцы я пытался объяснить, что пью без сахара. Потом перестал, потому что понял, иначе это не кофе

Она села на край кровати, поджав под себя ногу, и подала мне чашку.

— Катя рассталась с Владом?

Вот так. Без предисловий, без разгона, в семь утра.

Я, честно говоря, ждал этого вопроса. Она умеет держать вопрос в себе долго и задать его ровно тогда, когда человек расслаблен и врать ему лень.

— Да.

Она кивнула, как будто отмечая галочку в списке.

— Ты останешься с ней?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— А чего ты хочешь?

— Жить с тобой.

Она посмотрела на меня поверх своей чашки. Спокойно, без всякого торжества, и мне даже стало слегка обидно за собственную реплику: мужчина её говорит один раз в несколько лет и ожидает как минимум смены освещения.

— Где?

— Там, где ты захочешь. Единственное условие — рядом с моими детьми.

Она опять кивнула. Потом отставила чашку и сказала:

— Значит, ты её не любишь.

Я смотрел на нее

Я мог соврать

Легко,. Сказать «конечно, не люблю», и она сделала бы вид, что поверила.Вот только и утро бы на этом закончилось.

Но если человеку врут в семь утра в постели, то дальше можно вообще не начинать.

— Люблю, — сказал я.

Она не дрогнула. Не изменилась в лице. Просто ждала продолжения, и по одному этому было видно, что она сильнее меня.

— Только не эту Катю, — сказал я.

— Какую?

— Которая была двадцать два года назад и которая сидит напротив меня в кафе, и смотрит на меня так, будто я последний человек на земле.

Полина молчала.

— Я эту женщину люблю до сих пор. И буду любить, наверное, всегда, потому что она меня тогда спасла

Я допил кофе и поставил чашку на пол.

— Беда в том, что её нет. Она не умерла и не уехала. Её просто нет. Вместо неё есть другая женщина, которую я тоже знаю и с которой мне рядом нечего делать.

— Это грустно, — сказала Полина.

— Это нормально. Это со всеми происходит.

Я подумал секунду.

— Со мной, между прочим, тоже. Тот Мужчина, в которого она тогда влюбилась, тоже куда-то делся. Она мне это, кстати, недавно сказала. Почти теми же словами.

Полина долго на меня смотрела, а потом широко улыбнулась.

— Что?

— Ничего, — она забрала у меня пустую чашку. — Просто я первый раз слышу, чтобы мужчина в этой ситуации не врал.

— И что это значит?

— Что тебе можно верить, — сказала она. — Дальше. Что ты хочешь делать?

Тут я почувствовал под собой твёрдую почву и немедленно перешёл в ту область, где я силён.

— У меня есть пятнадцать миллионов. Свободных, чистых, налоги заплачены.Это только мои деньги

— Прекрасно.

— Я хочу купить дом в Лейк-Форесте. Хороший.. Там есть участок на берегу, я его смотрел ещё зимой.

Я даже начал рассказывать, что там за участок, но на третьей фразе понял, что она не слушает.

— Нет, — сказала Полина.

— Что «нет»?

— Нет, — повторила она спокойно. — Мы поедем в Норт-Чикаго.

Я поставил ноги на пол и сел прямо.

Тут надо объяснить, потому что человеку, который не жил в тех местах, разница неочевидна.

Лейк-Форест — это старые деньги. Дубы, заборы, лужайки размером с футбольное поле, три машины в гараже и сосед-адвокат, который здоровается ровно один раз за лето.

Норт-Чикаго — это в двадцати минутах езды и в другой галактике. Обычный рабочий городок. Маленькие дома, дворы, забор из сетки, флаг на крыльце, военно-морская база рядом и люди, которые утром идут на смену.

В Лейк-Форесте за триста тысяч долларов не купишь и гаража.

В Норт-Чикаго за триста тысяч покупается нормальный крепкий дом.

— Поль, — сказал я как можно мягче. — Ты понимаешь, что я могу купить дом в Лейк-Форесте? Не в кредит. Просто купить.

— Я знаю, что ты можешь, — сказала она. — Я говорю, что не хочу.

— Почему?

В Лейк-Форесте я буду чужая. Я буду женщиной из большого дома, про которую соседи знают ровно то, что она приехала с деньгами.

А в Норт-Чикаго я будет соседкой.

И главное:

— Я хочу дом, — сказала она. — Лужайку. Сад сзади, чтобы посадить то, что я захочу. И два велосипеда.

— Зачем два велосипеда?

— Затем, что вечером мы будем на них ездить. К озеру. Ты и я.

Она сказала это так, будто зачитывала пункт договора, который не обсуждается.

— И ещё. Я доучусь. Я переведусь в университет в Чикаго и закончу.

Помолчала и добавила:

— Я не хочу быть женщиной, которую содержат. Я хочу быть женщиной, которая живёт с тобой.

-Но девочки…-начал я

-Если девочкам нужен папа им не важно в каком ты доме.

Единственное, к чему меня жизнь не подготовила вообще никак, — это к тому, что кто-то будет торговаться вниз.

Она просила меньше, чем я предлагал. Существенно меньше. И при этом сидела на краю кровати с таким лицом, что было ясно: уступать она не собирается.