В самолёте ей подали завтрак, от которого она отказалась в Нижнеуральске, — кофе и миндальные пирожные, которые она любила с детства. Екатерина отпила глоток, посмотрела на пирожные и отставила их нетронутыми. Потом всё-таки взяла одно, разломила, покрошила на блюдце и не съела.

«Ты просто дурак!» — сказала она ему вчера. Сказала и ударила кулачком в грудь, как девчонка из институтского дортуара, а не наследница престола крупнейшей империи Земли. От одного воспоминания об этом у неё горели уши. Хуже всего было то, что он не рассердился, не усмехнулся свысока — а лишь спокойно ответил: «Нет. Я просто честен с тобой», и в голосе его была ровно та усталая доброта, с какой взрослые говорят с детьми, которым ещё рано понимать некоторые вещи.

А ведь она готовилась к этому разговору всю дорогу в Нижнеуральск. Сидела, откинувшись в удобном кресле, придумывала подходящие фразы и мечтала, как Андрей обнимет её…

А прошедшей ночью? Она лежала на кровати в отведенных ей покоях и представляла, как кто-то из тех двух — то ли вампирша, то ли оборотница — скидывает одежду и ложится в постель к князю Андрею. Дальше, к счастью, её фантазия не шла. Трижды за ночь она вставала, накидывала халат и подходила к двери, чтобы идти к нему. И тржды возвращалась назад. А что, если и правда — она придет, а там он не один? Вот будет позор!

Утром она вышла к завтраку с припухшими веками, и он, конечно же, это заметил. Он всё замечает. И смотрел он на неё так, будто видел не наследницу престола Российской империи и даже не графиню Скоробогатову, не гостью, а кого-то…

Екатерина задумалась.

— Он всё ещё решает, как со мной поступить, — прошептала она и вздрогнула от внезапно пришедшего понимания. — Будто это он хозяин положения и в любой момент может добиться того, что посчитает правильным.

Она разозлилась на себя за то, что столько думает о мужчине, который ей, по сути, никто.

Тут же вспомнились слова матери: «Дружить это как?.. Так выдать Екатерину за него замуж — вот тебе и дружба». Мать произнесла это в шутку, небрежно вертя в руке бокал.

«Так-то мне ещё и самой не так много лет. Может, мне самой за него выйти?», — добавила она потом.

И тоже вроде как несерьезно. Мать вообще многое говорит в шутку, а потом оказывается, что сказанное — вовсе не шутка.

Екатерина в тот момент стояла в темноте за дверью и слушала, как кровь стучит в висках. И ведь при этом она понимала, что ревновать глупо: Андрей ни разу не дал ей повода думать, что воспринимает её как женщину, а не Великую княжну. Но отчего-то эта фраза матери засела в её голове глубже, чем все слова князя Тверского о том, что Нижнеуральского владетеля надо бояться.

Екатерина видела прислуживавшего ей в резиденции князя Андрея дворецкого и догадалась, что это тот самый старик, который прошел омоложение в Мезинаре. Как докладывала секретная служба, ещё совсем недавно он едва ноги волочил, а теперь выглядел как молодой мужчина в самом расцвете сил.

Если такому омоложению при помощи князя Андрея подвергнется ее мать, то… Екатерина прикусила губу. То тогда она сможет составить конкуренцию не только своей дочери, но и той красавице оборотнице и производящей не меньшее впечатление своей запоминающейся внешностью вампирше.

— Сигре и Ди, — вновь чуть слышно произнесла Великая княжна.

Кстати, о тех двух, которые держались возле Андрея с той стороны стола: одна неподвижная, с затаённой ненавистью в глазах, другая — ленивая, улыбчивая, с этим её взглядом, каким кошка смотрит на чужую миску.

Она помнила, как вампирша смотрела на неё, когда она положила руку на его ладонь, — и помнила, как у той вздрогнули губы. На следующее утро Вера объяснила ей, отчего это бывает у вампиров, и объяснение ей не понравилось.

Екатерина откинулась в кресле и закрыла глаза. Перед её мысленным взором тотчас встали его руки на её плечах, тепло его ладоней сквозь тонкую ткань платья и то короткое, как обжегшее, чувство, когда её губы нашли его губы. Он ответил. Всего на мгновение, но ответил — она не выдумала этого. Умом она понимала, что он прав: утром она бы себя прокляла. Но понимать и чувствовать — разные вещи, и второе никогда не слушается первого.

Андрей отстранил её. Мягко, твёрдо, без обиды и без желания унизить. Он даже назвал её Катей — впервые без титула, и она до сих пор не понимала, почему от этого ей теперь было только больнее.

За эту поездку она не добилась ровным счётом ничего. Войну между князем Андреем и его отцом — князем Олегом Нижегородским — останавливать не пришлось. Андрей прекрасно справился с этой задачей и без её помощи. То есть — отплатить ему за спасение от некроманта-менталиста ей не удалось. Как не удалось и самого главного — понять, какое место в его сердце она занимает, и занимает ли вообще.

Особенно бесило ее то, что злиться на князя Андрея было не за что, поэтому злость не находила выхода и перенаправлялась на других — на мать, на князя Алексея Тверского, даже на телохранителя и стюардессу, периодически подходившую к ней с предложениями подать то одно, то другое. Екатерина поймала себя на этом и поморщилась, но ничего с собой поделать не смогла.

Мезинара! Таинственная, жестокая, привлекательная, чудесная. Место, где, судя по всему, всё-таки погиб её отец, и где князь Андрей чувствует себя как рыба в воде.

Вера рассказывала тогда про мезинарский замок, про балкон с видом на лес, про своего учителя-архимага, светлого эльфа, между прочим! Екатерина слушала и думала: вот эта девчонка, младше её на два года, живёт в мире, куда вход открыт единственному человеку на всю империю, и ходит там по коридорам, как по своим. Она сидела за столом, небрежно болтала ногой, зная, что завтра вернётся туда, где будет постигать такие тайны магии, о которых на Земле даже никто не слышал.

И опять на память пришли две девушки князя Андрея. Теперь Екатерина точно знала, кем они ему доводятся. Вера, у которой не было ни капли такта, объяснила прямым текстом и с удовольствием: мол, вампирша Ди — боевой раб, по-мезинарски барна, брат частенько оставляет её на ночь в своей спальне; оборотница Сигра — варна, то есть — наложница. Как все утверждают, у неё есть какая-то особая способность быть неотразимой в любовных играх.

Узнав о таких нюансах взаимоотношений Нижнеуральского князя с обеими, Екатерина впервые ощутила то, что позже признала ревностью: не к ним конкретно, а к самому факту их существования. К тому, что у Андрея есть свой мир, где у него есть отношения, которые её не касаются, и люди, которые стоят ближе, чем она. И ей ходу в этот мир нет.

Вера не понимала, что некоторые части ее рассказа Екатерине неприятны. Вера вообще ничего не понимала, но была в этом мире своей, наслаждалась обучением — и не только — у красивого эльфа, и Екатерина ей завидовала.

Самойлов, до этого делавший вид, что дремлет, шевельнулся и сказал, не поворачивая головы:

— Ваше высочество, через сорок минут посадка. В Кремле уже предупреждены.

— Я помню, — раздраженно ответила Екатерина.

Она снова отвернулась к иллюминатору и начала перебирать в памяти то, о чём ей рассказывала Вера, — про какие-то свои опыты, про травы, про раны, которые затягиваются теперь по одному взмаху её руки, про учителя, который заставляет её переписывать свитки по ночам, если только не удаётся увлечь его кое-чем более интересным. Екатерина поняла тогда, что та подразумевала под «более интересным», и вспомнила, как невольно покраснела, вызвав этим смех своей подруги.

Особенно обидно было то, что всё это Вера рассказывала с таким видом, будто речь шла о каникулах в деревне, а не о том, что она первая в истории Российской империи девушка, которая учится магии в ином мире. А Екатерина, наследница, оставалась в Кремле: приёмы, бумаги, аудиенции, институтские попечительства — график жизни, расписанный на месяцы вперёд.

Вера получила то, чего добивалась Екатерина, — даже не столько возможность увидеть Мезинару, сколько право жить так, как ей хочется. И получила потому, что её брат был уникален.