И самое скверное, что после мощной артподготовки атакующих фрицев будет особо некому встретить.

А если вы тормознете состав со снарядами, то у этой роты будет дополнительных десять часов чтобы поглубже вкопаться в землю, устроить себе блиндажи, обустроить защиту от осколков.

В этом случае вражеский обстрел выбьет меньше тридцати процентов этой роты.

И атакующих немцев будет кому встретить и показать Кузькину мать.

Так что каждый ваш подрыв железнодорожных путей это двадцать спасённых бойцов на роту и несколько сотен уже в масштабе полка.

А ты тут кривишься, как будто я вас агитирую фрицев салом и горилкой угощать.

Жан подумал и ответил:

— Понял, принял, согласен, доведу до наших и растолкую. В крайнем случае сошлюсь на прямой приказ Москвы.

Что касается сала и горилки, то пару раз скармливали гансам слегка потравленное, так чтобы тошнота и понос шёл из ушей. — подпольщик усмехнулся.- Но во второй раз виновного и пару рядом случайно оказавшихся фрицы поймали и расстреляли, и я настоял чтобы народ перестал заниматься подобной ерундой.

Относительно железной дороги доведу до товарищей, что это приказ Москвы. Тогда споров не возникнет.

Иванов не был против отдать свои трофейные Опели, но попросил взамен шесть ящиков тушёнки. После недолгого торга и призыва к его совести умерил свои хотелки до трёх ящиков.

Помимо проблем с документами у нас почти не было бензина, поэтому разведчика Ветрова по моей наводке ограбили пару машин с топливом.

Выехали мы поздно вечером, водители постоянно матерились, ведя машины по маршруту выстроенному Голосом.

В головном Опеле сержант Охримчук, сидевший за рулём, постоянно поднывал, глядя вперёд:

— Не пройдет здесь машина, товарищ майор, она же не трактор и не танк. Сядет брюхом. Это ж не дорога, а так направление. — А после того как очередной этап нашего пути оставался позади, изумлённо таращил свои большие слегка навыкате глаза:

— Прошла, вот же ж чудо-чудное. Не машина, зверь.

Если бы ехать до нужного нам моста напрямик, да по хорошей дороге, то времени путь занял бы меньше восьми часов.

Мы же добирались почти двое суток, петляя, призраками проскакивая

мимо вражеских постов и патрулей.

Спали по пути на полянке в небольшом лесу, так чтобы никто нас не видел. Ни фрицы, ни местные.

Перед самым выходом на мост я дал ещё один отдых бойцам, а сам вместе с Вахромеевым отправился посмотреть цель в бинокль с безопасного расстояния.

Голос не врал: фрицы действительно несли службу на полном расслабоне.

Кто-то дремал на скамеечке, обняв винтовку Маузер, пулемётчик, бросив свой грозный агрегат, заигрывал с какой-то грудастой симпатичной полькой.

Полька крутила попой, хлопала глазками и мило краснела.

Судя по всему пулеметчику светило на ночь сладкое.

Ещё один фриц, в чине фельдфебеля, о чем-то спорил с каким-то местным крестьянином. Но мирно, без оскорблений, по приятельски, так как оба в процессе разговора улыбались.

Мирная жизнь, пастораль.

— Расслабились, сучьи дети, — удовлетворенно заключил Вахромеев и хищно усмехнулся. — Ну ничего скоро мы им покажем к чему приводит небрежение уставом караульной службы. Едем внаглую, как будто проверка из штаба?

— Да, иначе зачем мы эту гадскую форму одели. — Я похлопал себя по погонам обер-лейтенанта Вермахта.

Въехали на мост мы под утро, когда охрана крепко спала в своём деревянном караульном домике и видела сладкие сны, а часовой дремал на посту на скамеечке, поставив винтовку рядышком.

На приехавшие с Востока машины он обратил крайне мало внимания, ожил лишь когда из переднего Опеля выскочил незнакомый ему обер-лейтенант и быстрым шагом подошёл к нему.

Часовой подхватил винтовку и попробовал молодцевато отдать честь, но офицер скептически отмахнулся:

— Где ваш командир, часовой?

— Там, в караулке спит, господин офицер. — Часовой показал рукой.

— Как его зовут, звание? — резко спросил обер-лейтенант с каким-то акцентом голосе.

«Надо же, — подумал часовой, — фольксдойче, а уже офицер».

А сам ответил:

— Фельдфебель Ганс Хмут, герр… — часовой очень сильно удивился, когда офицер Вермахта неожиданно выхватил кинжал и перерезал ему горло.

С глубоким удивлением немецкий солдат и умер.

30 сентября 1941 года 22.20

Диверсанты зашли в караулку и пинками и зуботычинами вытащили сонных безоружных фрицев наружу.

Они здесь совсем расслабились. Очень глубокий тыл, спокойно как в раю.

Я посчитал пленных и неожиданно обнаружил, что не хватает здоровяка-пулеметчика, клеившего днем грудастую польку.

— Где ваш пулемётчик? — спросил я толстого очкастого фельдфебеля.

Тот несколько секунд растерянно хлопал глазами, затем, с опаской глядя на мой автомат, выдал:

— Видимо учесал к своей польской курве. Здесь в километре польская деревня находится. Там она живет.

Затем фельдфебель увидел зарезанного часового, разом взбледнул и задрожал от страха.

— Когда должен вернуться? — спросил я строго.

— Часа через два, — проблеял толстяк. — Она его не только это… еще и самогону наливает.

Я подозвал саперов:

— Сколько вам времени понадобится для подрыва моста?

Сержант Смирнов задумчиво почесал затылок:

— С одной стороны он похлипче наших, ещё при царе возводили, — он показал на старательно замазанный вензель российской империи, — но тогда тоже строили на совесть. Часа за два управимся. Должны по крайней мере.

— Тогда приступайте. — Велел я. — Время деньги.

— Пулемётчик с оружием ушёл или как? — спросил я у фельдфебеля.

Тот посмотрел на оставленный мг-34 и пожал плечами.

— Не зли меня, плесень. — сказал я спокойно. — От меня зависит как ты встретишь день: в виде трупа или с раненой хорошо перевязанной рукой и легендой для трибунала как вы все героически отбивались от партизан.

Фельдфебель слегка оживился. Надежда выжить его вдохновила:

— Скорее всего Ганс взял с собой трофейный пистолет 35 года, который он отобрал у офицера-лягушатника во время французской компании. Пистолет так себе, но с серебряными вставками на рукояти, красивый. Ганс всюду с ним таскается. В Польше хотя и спокойно, но нас здесь всё равно не любят.

Я подозвал Вахромеева:

— Тут у нас пулемётчик загулял у местной панночки. С собой французский пистолет. Вернётся часа через два. Плюс-минус. Как думаешь, есть ли смысл идти стряхивать его с красотки?

Диверсант задумался, затем ответил:

— Лучше поставить пару секретов на пути возвращения этого молодца. Даже если прихватим его по тихому на паненке, то всё равно можно шум поднять. Вдруг кто из местных увидит, да и его полюбовница может начать орать во весь голос. Не резать же её за это на лоскуты?

Я стал расспрашивать фельдфебеля про дорогу в ближайшую деревню, да и про другие дороги. Кто по ним неожиданно может приехать и поломать нашу операцию.

Немец отвечал крайне неохотно, но ствол моего автомата был неплохим мотиватором.

— В деревню ведёт только одна дорога, по ней и местные крестьяне передвигаются, да и Ганс к своей польской зазнобе таскается. В ближайший город проложена другая дорога. Оттуда кто-то может приехать, но только если случайно. Тишина и глушь здесь.

— Вахромеев, нужно проконтролировать обе дороги, чтобы никто нашим саперам не помешал. — сказал я нашему главдиверсанту. — Но чтобы тихо, нежно, не нужно шуметь раньше времени.

— Пойду сам гляну и людей расставлю. — ответил он и двинулся выполнять приказ.

Саперы быстро разложили своё смертоносное оборудование и стали аккуратно прикреплять к опорам моста взрывчатку.

В процессе работы они спорили и переругивались, но как-то спокойно в рабочем режиме, обсуждая оптимальное расположение зарядов. Насколько я понял они рассчитывали попробовать немного сэкономить взрывчатки чтобы остался запас на случай если мост не удастся порушить в достаточной степени с первой попытки.