— Основная цель которую ставит сейчас перед партизанами Москва это железнодорожные пути через Белоруссию, ну и по возможности пути через Прибалтику и Украину. Москва требует от нас умереть, но перекрыть пути снабжения немецких армий.

Жан прикрыл глаза на минуту и задумался на секунду.

— В Минске есть большой вокзал, депо, много складов. Можно подумать как там устроить для немцев бардак. Можно будет ночью подорвать пути с помощью ваших динамитных шашек, потом помешать их быстрому восстановлению.

Пару контактов среди железнодорожников мы уже установили, будем думать как их лучше использовать. Так чтобы и врагу нанести ущерб и товарищей не подвести. Мы ещё хотим газету распространять среди жителей города.

Я аж поперхнулся от неожиданности:

— А как хотите назвать? Orientalischer Arbeiter?

Жан аж сплюнул от отвращения:

— Разумеется, нет, как вы могли такое подумать? Заря Белоруссии.

Комиссар смотрел на него с небольшим сочувствием смешанным с юмором. К моему цинизму он уже успел привыкнуть.

— Тогда сразу нет, — отрезал я. — Вы на этой прессе в фашисткой рыночной экономике сразу же обанкротитесь. Не будет наш партизанский отряд инвестировать в заведомо убыточный проект. Давайте лучше колхоз мясомолочной организуем или кооператив «Медок».

Жан сначала смотрел на меня выпученными от изумления глазами, затем понял, что я шучу и усмехнулся:

— Готов к конструктивной критике.

— Первый и второй выпуск фрицы наверное пропустят, охренев от вашей наглости и смекалки, а вот на распространении третьего или четвёртого тиража вы засыпетесь. — Сказал я подпольщику, сидящему с кислым видом. — Поймают распространителей и через них возьмут всех причастных к газете. Если сами пытать побрезгуют, то найдут желающих среди местных подонков.

— Фрицы врут жителям Минска о том что взяли Москву и Ленинград. Нужно разоблачить как-то вражескую пропаганду. — сказал подпольщик хмуро.

С идеями у меня на этот счёт было слабо. Как пришелец из будущего я относился к информации и пропаганде с большим скепсисом, не видел смысла рисковать из-за неё жизнью людей. Лучше уж взрывать или портить железнодорожные пути. А будет ли знать конкретная бабка в Минске, что Москва ещё держится, или нет, на мой взгляд никакой разницы.

— Комиссар, — обратился я к Пламеневу, — есть предложения по указанному вопросу? Ты ведь у нас ответственный по политической культуре.

Тот кивнул:

— Здесь пригодятся листовки, напечатанные в Москве, рассказывающие про правдивое положение дел на фронте. Лучше всего сбрасывать их над городом ночью с тех же самолётов, что доставляют нам посылки.

Или если для пилотов будет слишком большой риск летать над Минском, то сбрасывать нам, а мы уже через подпольщиков постараемся аккуратно распространять населению. После каждой операции конкретные распространители пусть сразу же бегут из города к нам в лес. Тогда риски для подполья будут минимальные.

На том и порешили. Заодно отметили на карте несколько тайников неподалёку от Минска, где мы разместим заказанные Жаном пистолеты и динамитные шашки.

Давать ему сейчас с собой что-то было слишком опасно, по пути его трижды очень хорошо тщательно обыскивали немецкие патрули, несмотря на нормальные сопроводительные документы.

— Да, совсем забыл сказать, мы внедрили нескольких товарищей на работу в полицию. — сказал он немного смущаясь. — Нужно попросить Москву чтобы им после окончания войны не предъявили обвинения за работу на врага. Список готов предоставить по требованию.

— Списка пока не надо. Есть риск перехвата радиограмм. Не нужно светить товарищей, — горячо возразил Пламенев. — А так у меня самого есть полномочия вербовать работающих на фрицев советских граждан и обещать им от имени советской власти амнистию почти от всех грехов после.

17 сентября 1941 года 19.55

Жан ехал обратно на своей конной повозке со смешанными чувствами: с одной стороны он был очень сильно доволен установлением связей с партизанами, с другой очень сильно удивлён поведением командира Пухова практически открыто критикующего приказы из Москвы. В присутствии присланного оттуда комиссара.

Какой же авторитет должен быть у этого Гены из Болота, если ему подобное поведение сходит с рук? Хотя конечно если у Москвы дела совсем плохи, то им там не до ловли ведьм и врагов. Если Пухов эффективно громит врага, то кому какое дело, что он там болтает? Это потом, после победы, фронду могут вспомнить и наказать, а сейчас… пусть критикует. Главное чтобы хорошо воевал.

Предложение заняться дестабилизацией работы Минского узла железной дороги, а вопросы связи с центром и выпуска газеты задвинуть как несвоевременные, Жан воспринял с большим энтузиазмом. Вопросы усиления пропаганды двигали в основном люди из ЦК коммунистической партии Белоруссии, не успевшие эвакуироваться в суматохе обвала фронта и окружения, возглавившие в итоге сопротивление.

Жану досталась боевая часть подполья. Сидеть и говорить правильные вещи с умным видом он не любил, слишком живой характер ему достался от природы. Жан любил действовать, впрочем, поговорить тоже любил, но что-то весёлое, задорное, чтобы повысить настроение себе и окружающим. За это часть товарищей из подполья его недолюбливала, считая несерьезным.

По пути к Минску его остановил отряд егерей. Несмотря на должным образом оформленные документы хмурые немцы его очень тщательно обыскали и едва ли не пару часов подробно расспрашивали куда ездил, зачем, с кем встречался, общался, кого и где видел, чего необычного приметил.

Жан отвечал легко и свободно, шутил, спрашивал: когда немцы наконец разобьют красных, можно ли будет потом открыть частную контору по ремонту часов или ювелирную мастерскую, какие будут налоги и сборы, затем угостил егерей купленной у крестьян вкусной колбасой.

Подпольщик в очередной раз порадовался, что ничего не взял от партизан, больно уж тщательно фрицы ковырялись в его железках, каждый чайник или кастрюлю со всех сторон осмотрели.

— И всё-таки, что за гусь этот самый, Гена Пухов, раз уж у него есть право безбоязненно критиковать начальство из Москвы? — периодически спрашивал себя Жан, придавая своей ленивой кобыле небольшой импульс хлыстом к увеличению скорости. В Минске подпольщик сначала отгрузил товар на точку, где работали подпольщики, затем сдал лошадь с повозкой на конюшню и побежал мыться на съёмную квартиру.

Франт и понторез Жан просто физически не мог терпеть грязь, пот, лошадиный запах и неаккуратность в одежде.

Пока подпольщик превращался из замызганного торговца подержанными чайниками в городского денди, квартирная хозяйка грела ему щи и котлеты с картошкой. С продуктами было в захваченном немцами городе сложно, приходилось вертеться как ужу на сковородке, чтобы нормально питаться.

— Как вы съездили, Сергей? — спросила квартирная хозяйка, глядя на квартиранта как кошка на сливки. Женщины очень любили Жана, и он отвечал им взаимностью.

— Довольно удачно, пани Лара, удалось найти несколько крупных клиентов и договориться о постоянных отношениях. — улыбнулся ей подпольщик.

— Откуда в это нелёгкое время крупные клиенты? — искренне удивилась женщина.

— Так остались же совхозы и колхозы, Ларочка, немцы не стали их разгонять, даже директоров старых оставили под обязательство службы новой власти. — начал объяснять Жан. — Большинству этих бывших товарищей и новых господ нужна наша продукция. Железяки имеют свойство со временем ломаться или стареть. Колхозы готовы неплохо платить за наш товар нужными в Минске продуктами.

Подпольщик не врал своей подруге. Немцы действительно, громко заявляя про: «землю крестьянам, фабрики фабрикантам», обещая разогнать колхозы, пока на период снятия урожая в 1941 году оставили управление сельским хозяйством без изменений. Колхозам из-за разрушения советской экономики на оккупированной территории требовалось немалое количество скобяных изделий, за которые они были готовы рассчитываться дефицитными продуктами.