Немецкий командир решил не рисковать драгоценными жизнями своих подчинённых. Послышались команды на немецком, и железный дождь из пуль стал реже и осмысленнее.

Егеря стали стрелять более прицельно, экономя патроны.

— Боец Пухова, слушай команду: отходи по заранее утвержденному плану на новую базу, — Велел я, шлепнув означенного бойца пониже спины.

— А как же ты? Я без тебя никуда… — Все-таки не умеют наши жены выполнять команды мужей, вечно пытаются возразить. Наша советская власть в этом плане сильно разбаловала русских женщин. Толи дело в странах победившего ислама.

— Команду командира выполнять, — рявкнул я. — Я отхожу через полчаса.

Олеся фыркнула, с обиженным видом подхватила винтовку и аккуратно, пригибаясь, двинула по окопу уходя от линии боевого соприкосновения.

Пылаев на эту сцену отозвался лёгкой молчаливой улыбкой.

— Кстати, комиссар, ты тоже сворачивай удочки. Нам эта перестрелка уже в минус идёт. Враг почти не погибает, а дефицитные боеприпасы тратятся. Это у фрицев снабжение патронами и гранатами идёт регулярное, а у нас только при оказии. — сказал я ему.

Комиссар стрелял из своего ППД короткими очередями в два-три патрона, каждый раз тщательно целился.

— Опять останетесь прикрывать?- спросил он с явным неодобрением в голосе.

Пылаев считал, что жизнь командира отряда гораздо ценнее чем жизнь простого партизана. При чём справедливо считал.

— Вы же знаете, что я точно вернусь… а вот остальные вряд ли. — напомнил я ему.

Он выругался, дал еще пару очередей и скользнул вслед Олесе.

Трусом он, разумеется, не был, но гибнуть просто так бестолку тоже не стремился. Все-таки я постарался хорошо промыть мозги своим соратникам по партизанскому движению, внушить им ценность человеческого ресурса.

А то в нашей стране, особенно в это тяжёлое время, отношение к простым людям было, как к муравьям в муравейнике. Довольно таки похренистическое. Умер Максим так и хрен с ним.

А уж если есть возможность взять безымянную высоту, закидав её сотней трупов, так почему бы и нет? Бабы новых нарожают. Или как там:

Значит нам нужна одна победа,

Одна на всех мы за ценой не постоим.

— Тарасов, ты тоже уходи. — крикнул я пулемётчику.

— Я вас не брошу, товарищ командир, — упрямо возразил тот.

Вот же ж партизанская вольница.

— Спасай пулемёт, мать твою за ногу, — приказал я, — я вывернусь, я везучий. Меня пули не берут.

Тарасов выругался, однако подхватил пулемёт и побежал по окопу в направлении противоположном наступающим немцам. В этом всё отношение наших людей к жизни: свою не ценим, а вот пулемёт жалко.

Я продолжал стрелять из ППД аккуратными экономными очередями, стараясь дать своим товарищам уйти подальше.

Я уже смирился с потерей очередной жизни, но кто же знал что рванувшая рядом граната не убьёт меня, а всего лишь оглушит.

Огненная пелена от взрыва осыпала меня комками земли и погасила моё сознание.

22 сентября 1941 года 17.20

Я очнулся от тяжёлого неласкового толчка сапогом в бок.

— Встать рюсский шваль, — рявкнул кто-то с явным немецким акцентом.

— Иди в censored, — автоматически ответил я по-немецки, чисто почти без акцента.

Сильный удар по голове тем же сапогом подсказал мне, что лучше бы мне быть повежливее.

Я открыл глаза и осмотрелся. Я находился в помещении со связанными сзади руками, почему-то без сапог, безоружный.

Помещение было без окон, пол земляной, на грубо сколоченном столе стояла, дававшая скудный свет, керосиновая лампа.

Так это ж наша партизанская землянка, узнал я, здесь ночевали бойцы и гражданские на матрасах и одеялах.

Правда одеяла куда-то подевались, видимо наш гражданский персонал с собой хозяйственно уволок при отступлении.

Рядом со мной находился здоровенный немецкий фельдфебель, который и ударил меня по голове, чуть дальше немецкий обер-лейтенант, сидящий на лавке и пара рядовых егерей с автоматами у входа, как охрана.

— Отвечать куда убежать другие партизаны? — рявкнул суровый фельдфебель, выглядящий как правнук создания Франкенштейна. Его видом можно было пугать детей в возрасте аж до двенадцати лет. Да и их мамаш тоже.

— А как же предложение гуманных условий содержания и горячее питание в плену? — спросил я по немецки, иронично усмехаясь.

Фельдфебель размахнулся пудовым кулаком чтобы вправить мне мозги, но его остановил обер-лейтенант:

— Подожди, Отто, русский хочет с нами поговорить, а так ты ему в голове что-нибудь поломаешь. Тогда он ничего кроме слюней нам не выдаст. Представьтесь пожалуйста, пленный. Ваше воинское звание, род войск, фамилия.

Ага, так я и рассказал кто я и откуда.

— Ефрейтор Кузякин, 165 стрелковая дивизия, попал в плен в сражении под Брестом, освобожден партизанами.- я пожал плечами. — Зачислен в отряд рядовым бойцом.

— Что-то ты слишком образованный для ефрейтора, — недоверчиво усмехнулся обер-лейтенант. — Опять таки на немецком языке очень хорошо разговариваешь. Как фольксдойче. Например, из Эльзаса.

— А меня разжаловали из капитанов перед войной за драку с особистом-майором. Дал жирной твари по морде из-за медсестрички, к которой тот нагло приставал. Ни о чем не жалею. Ему тоже звание понизили, и на севера отправили за недостойное советского командира поведение. — стал я сочинять легенду с вдохновением. — А немецкий у меня от матушки, урождённой Эльзы фон Хорнбайх. Она из остзейских дворян была. А папа мой из служивых, получил право на потомственное дворянство аккуратно к 17 году к моменту революции. Очень сильно по этому поводу переживал.

Немцы слушали мою историю с интересом, но крайне скептически, не сильно в неё веря.

По знаку обер-лейтенанта в землянку ввели легко раненого сильно избитого партизана Ковальчука.

Увидев меня, тот расстроенно скривился и разом поломал мою игру:

— И вас захомутали, товарищ командир. Ох, как же ж скверно вышло.

Фрицы мигом оживились.

— Майор Пухофф? — обрадовался обер-лейтенант. — Зачем же было так скромничать? Представились бы своим настоящим именем и званием, и мы сразу поместили бы вас в элитный контрационный лагерь для высшего комсостава Красной армии. Правда ненадолго, — саркастически сказал немецкий офицер.-

Вы бы знали как страстно наш вождь Адольф Гитлер хочет лично увидеть как вас вздернут на виселице. Очень сильно он обиделся на вашу вылазку в Кёнигсберг.

— Хреновый ты разведчик, Ковальчук, — сказал я партизану укоризненно, от чего он ещё больше расстроился. — Язык как помело.

Обер-лейтенант жестом велел вывести проштрафившегося партизана наружу.

Так, меня раскрыли, как бы мне сейчас самоубиться с большей пользой?

Лавры генерала Карбышева меня не сильно вдохновляли.

В этот момент проснулся Голос:

— Не хотите ли немного похулиганить, разумный?

— Думаешь сейчас самое время? — мысленно удивился я.

— Вы же хотите убиться максимально красиво и эффективно? — спросил помощник Архитекторов реальности с неожиданным для искусственного интеллекта азартом.

— Было бы здорово оставить этим фрицам очень яркую память о себе. — сказал я с воодушевлением.

— Тогда с вашего позволения я возьму на несколько минут частичный контроль над вашим телом. Смотрите и наслаждайтесь.

Обер-лейтенант никак не мог поверить в своё счастье: операция против партизан, которая началась очень неудачно, неожиданно выдала джекпот. Он явственно представил на своих плечах погоны гауптмана, а на груди железный крест, врученный лично фюрером.

А потом начался кошмар: связанный, оглушенный взрывом гранаты, легендарный партизан каким-то легким движением освободился от толстенных веревок, которые фельдфебель Шлоссер, обладающий титанической силой, лично затянул на три узла, после чего пальцами правой руки вырвал означенному фельфебелю горло.