— Разрешили частную торговлю, частную собственность, ввели оккупационные марки, но народ этой валюте не сильно верит, предпочитает советские рубли или хотя бы рейхсмарки. Откуда-то вылезли в оборот николаевские золотые червонцы и советские серебряные монеты с сеятелем. — последнее предложение Жан сказал с удивлением. — Мы их стараемся менять на продукты и потом выкупаем с их помощью наших товарищей из концлагеря. Охранники ценят царское золото, говорят, что оно очень чистое, с хорошей пробой. Налоги на предпринимательство пока не очень большие, видимо немцы хотят заручиться поддержкой недобитых нэпменов и кулаков, наладить хозяйственную жизнь оккупированных территорий.

Я вспомнил, что скоро на Брянщине возникнет Локотская республика, которая поможет немцам бороться с партизанами и будет снабжать группу армий Центр продовольствием. Нужно будет заняться этим вопросом пока они не окрепнут. Как будут говорить в будущем: паровозы лучше давить на уровне чайников.

Хотя там партизанам будет работать особенно тяжело, потому что при царе-батюшке население этого региона на Брянщине жило довольно зажиточно и принудительную коллективизацию восприняло крайне негативно. Придётся действовать рейдовыми группами, пришли, наваляли врагам советской власти и ушли обратно.

— А как вы взрывчатку в Минск провезете? Там же обыски сплошные? — спросил я.

— Сейчас уже не настолько серьёзные, экономическая жизнь снова в республике забурлила, всё больше народа двигается из города в деревни и обратно. Если всех обыскивать — придётся всех солдат гарнизона круглосуточно на обыск ставить. Обычно они сильно шмонают новичков, а тех кто примелькался обыскивают быстро и формально.

Взрывчатку нужно будет паковать в пакеты, класть в тайники. Мы эти пакеты будем прятать внутрь мешков с зерном или мукой, там их ни за что не найдут. — рассказал Жан. — Мы так же доставляем оружие в Минск, уже несколько пистолетов привезли, так что схема рабочая.

— А на фига вам в Минске оружие? — удивился я. — Лишняя засветка.

Подпольщик немного скривился:

— К сожалению, у некоторых наших товарищей неуёмная жажда деятельности в… жопе образовалась. Есть пара высоких партийных чинов не успевших уехать в эвакуацию. Они боятся что их бездействие потом после победы будет очень плохо воспринято в Москве, вот и требуют активных действий даже вопреки здравому смыслу.

Комиссар сердито попыхтел, но промолчал.

— Но в данном случае это был очень оправданный риск: с помощью пистолетов мы смогли устранить нескольких особо активных полицаев, которые сильно вредили подполью. — рассказал подпольщик.- Так как грохнули мы предателей, а не немцев, то гестаповцы даже не стали проводить серьёзного расследования.

— И вы решили встряхнуть ваше тихое болото с помощью взрыва ресторана? — усмехнулся я. — Ладно в любом случае мы вам поможем взрывчаткой и сапером, и спрячем у себя людей, которые примут участие в этой операции. Может быть вообще надо будет фрицам подкинуть дезу, что это наших рук дело, вылазка рейдгруппы, чтобы ваше подполье слишком сильно потом не трясли.

Жан нахмурился:

— Идея хорошая, только я боюсь, что некоторые наши товарищи не готовы делить успехи.

— В Москву мы направим сообщение что это ваш успех, — предложил комиссар. — Или для ваших товарищей необходимо чтобы именно немцы узнали об их участии? — в его голосе звучала явная ирония. — В случае успешного подрыва фрицы перевернут весь город, особенно если будут уверены, что организаторы и исполнители операции остались в Минске. А вот если будут считать что это вылазка партизан, то по вам прилетит по касательной. Но решать вашему подпольному обкому.

Жан усмехнулся:

— К сожалению, мой авторитет не настолько высок, чтобы в чем-то убеждать больших партийных товарищей, но с вашего позволения я передам рекомендацию из Центра не светиться и не звездить, свою деятельность маскировать под вылазки партизан. Пусть лучше фрицы пытаются по лесам за вами бегать.

Пылаев согласно закивал головой.

24 сентября 41 года 14.55

— Вот скажи мне, комиссар, как коммунист коммунисту есть ли в жизни справедливость? — спросил я, быстро нарезая ещё несколько бутербродов, когда Жан, наконец, отчалил по своим торговым делам.

— А что такое? — удивился он, жадным взглядом смотря на пленительное ароматное сочетание свежего хлеба и натуральной крестьянской колбасы.

— Тол из бомб будут выплавлять сапёры, а колбасу жрем мы. — сказал я ехидно.

Пылаев аж закашлялся, подавившись слюной. Он сначала удивленно вытаращил глаза, затем у него включился мозг:

— Им тоже выделим хорошую долю из этого мешка, а едим мы потому что руководство. Мы эту схему придумали и договорились с подпольщиками, поэтому заслужили свою часть колбасы. — сказал он с важным видом.

— Так же купцы и рассуждали до революции, — хитро усмехнулся я.

Комиссар недовольно надулся и сказал с некоторым пафосом в голосе:

— Купцы руководили ради собственного кармана, а мы для родины стараемся.

Я торжественно протянул Пылаеву бутерброд с колбасой:

— Политически правильно рассуждаешь, товарищ комиссар, вот тебе в награду бутерброд. Кушай, дорогой, нам, начальству, нужны калории чтобы голова хорошо работала и принимать правильные решения. Хотя что-то я совсем засиделся в руководящей землянке, скоро жопа расти начнёт шире богатырских плеч. Хочу в ближайший рейд вместе с товарищами сходить, тряхнуть пыль из командирского тела. Поможешь Прибытько отрядом руководить?

— Считаю безответственным вам, товарищ командир, самому ходить в рейды. — эмоционально заявил Пылаев. — Вы на слуху у самого верховного главнокомандующего, под вас, под ваше имя нам из Центра выделяют неплохие ресурсы. Если вы погибнете, то это будет большой удар по нашему партизанскому движению.

— Вы не совсем правы, товарищ комиссар, мой авторитет как раз и был создан на том, что я никогда не прятался за спинами товарищей. — ответил я не менее эмоционально. — Если я окончально пропишусь в командирской землянке и пущу там корни, то мой авторитет быстро сойдёт на нет.

Мы некоторое время молча жевали бутерброды, запивая их коньяком.

— Согласен, товарищ командир, — сказал наконец Пылаев. — я не имею права запрещать вам ходить в рейды. Да и действительно, если вы будете сидеть в тылу, твой ваш авторитет как удачливого боевого командира может сильно поблекнуть.

— Поэтому со следующей группой я иду в поход, а сейчас давай-ка валить обратно на базу, пока сюда егеря не приехали сказать нам здрасьте, — решил я.

Колбасу на базе прибрал к себе завхоз Поликарпенко, при чем почти всю. Только пару кругов удалось оторвать для сапёров, остальное пошло в запасы на зиму, так как колбасу Жан нам приволок достаточно долгого срока хранения.

С Поликарпенко какое-то время ругался Прибытько, который предлагал большую часть колбасы съесть здесь и сейчас, разделив на партизан и гражданское население, но был вынужден в итоге уступить железному аргументу:

— А что мы будем жрать зимой, когда грибы-ягоды, рыбалка и охота накроются медным тазом? Или вы, товарищ командир, планируете восьмидесятипроцентную убыль в отряде?

Прибытько отступил и прекратил спор. Такую убыль он, разумеется, не планировал, наоборот в планах было значительное расширение партизанского движения, и с прокормлением такой прорвы народу были действительно проблемы. Даже сейчас в грибное изобилие приходилось поджиматься, а что будет зимой? Правда Поликарпенко и грибы не особо давал есть, заставляя немалую их часть сушить на зиму.

Наш комиссар конечно бомбардировал Москву бесконечными просьбами прислать нам продовольствие, но у Ставки верховного главнокомандования не было излишка ни в продуктах, ни в средствах доставки, а желающих покушать в стране из-за мобилизации было больше чем имелось чего полопать.

Я по этому поводу переживал меньше. Как я помнил из истории партизанского движения, немцы, сильно получив по щам под Москвой, лишившись возможности закончить свой блицкриг, всерьёз займутся партизанским движением зимой 41− 42 года и уничтожат большинство партизан Белоруссии. Сейчас конечно уже идёт альтернативная реальность, но вряд ли что-то сильно изменится в этом плане, разве что в еще худшую сторону, учитывая очень большую активность партизан.