Мы несколько секунд ошарашено переглядывались с товарищами, затем, не сговариваясь, начали громко хлопать в ладоши, выражая ей свой восторг.

— Огромное спасибо вам за предложение, Роза Марковна, только вам нельзя в Минск, — сказал я аккуратно.

— Почему это? — удивилась женщина. — Я люблю Минск. Там всегда были хорошие рынки и большие скидки.

— У вас внешность очень выразительная, за 100 шагов видно, что вы из богоизбранного народа. Вас сразу же первый же немецкий патруль зацапает. Один раз вас от смерти спасли, какой смысл ещё раз вам рисковать? — воззвал я к ее разуму. — К тому же, не дай бог что-то с вами случится, кто нам так хорошо и вкусно будет готовить?

— Это правильный аргумент, — нехотя согласилась Роза Марковна. — Саре не доверить, ей нельзя с продуктами работать, только портит все. Но кому вы поручите эту важную операцию? Мне не жалко отдать часть своих драгоценностей на благое дело, но не хотелось бы их профукать из-за ненадежного товарища.

— Поручим это нашему контакту в подполье товарищу Жану. Он очень ловкий человек, и к тому же процедуру выкупа из плена Жан знает не понаслышке, его самого освободила за пару драгоценных побрякушек какая-то добрая женщина.

— Интересное время сейчас наступило, — высказалась Роза Марковна с задумчивым видом, — можно себе хорошего мужа купить за недорого. Но от добра добра не ищут, мой Левушка всё равно лучше всех, хоть и охломон редкостный.

— Кстати, ваша помощь нам в этом деле всё равно понадобится, — сказал комиссар, — Вы убедили женщин нашего отряда вложиться в эту операцию, хорошо бы если вы на совете командиров партизанских отрядов встретитесь с авторитетными женщинами из других отрядов и предложите поучаствовать в выкупе наших товарищей из плена.

— Поговорить я всегда готова, — сразу же согласилась Роза Марковна. — Люблю это дело даже больше чем кушать или готовить. — добавила она самокритично. — Даже больше чем Левушку.

Партизаны радостно заулыбались.

18 октября 1941 г. 14.00

На совете командиров, организованном буквально через день, Роза Марковна очень убедительно доказывала собранным там авторитетным еврейским женщинам из других отрядов необходимость скинуться и помочь партизанам. Ей никто из присутствующих, что характерно, не возражал. Больше пытались проявить разумную бережливость и давить на скудость средств, памятность фамильных драгоценностей. Но как-то без особого задора, просто из принципа. Евреи прекрасно понимали, что если другим нациям ещё и был какой-то шанс хоть как-то ужиться с немецким фашизмом, то им без вариантов.

Женщины ярко экспрессивно поругались, покричали друг на друга, затем договорились, что каждая еврейская дама скидывается по одной золотой побрякушке. Незамужним девушкам по желанию, без обязаловки, им ещё замуж выходить.

Моя Олеся тоже достала из какого-то тайника прабабушкин золотой кулон. Они посоветовались с тёщей и решили что ей, как жене командира, нужно показать пример другим женщинам и ни в коем случае нельзя утаивать драгоценность, когда другие отрывают от тебя последние или даже не последние, но ценные вещи.

Спустя неделю через доверенных товарищей мы пригласили Жана на встречу где вручили ему два рюкзака доверху набитых драгоценностями.

— Вы таки решили сменить профессию и начать бомбить ювелирные магазины?- весело восхитился он, увидев такой большой объём ценностей.

— Нет, мы решили заняться работорговлей, — усмехнулся я, — Хотим выкупить у немцев максимальное количество пленных из Минского лагеря. Желательно тех кто готов продолжить борьбу с немцами в партизанских отрядах. Подпольщик посерьёзнел.

— Архисложную вы задачу ставите, товарищ майор, — он невесело хмыкнул. — Тут у вас несколько сотен побрякушек на несколько сотен пленных. Очень большой объем. К сожалению, не получится придти одной бодрой женщине, которая скажет: вот это мой муж, вот эти десятеро, в том числе грузин и таджик, мои сыновья, это мои братья, а эти мои племянники, а эти три дюжины мои соседи, а этих я тоже где-то видела, ладно и их покупаю. Несколько сотен пленных это несколько сотен надёжных не болтливых женщин, готовых нам помочь, которые не сдадут наш маленький гешефт гестапо или соседям. Кроме того если я сразу поволоку всю эту прелесть в одну ходку, то мои лучшие друзья из охранных войск Вермахта в Минске фельдфебель Ганс Кеххлер или обер-ефрейтор Иоган Гроссман просто-напросто после обыска убьют меня, мое тело где-нибудь закопают, а эти побрякушки заберут себе для счастливой богатой жизни после войны. Они иногда пропускают мою контрабанду за палку колбасы или за бутылку хорошего деревенского самогона, но такой объем они захотят забрать себе и сразу. Поэтому все это сокровище надо будет делить на несколько десятков партий и хорошо бы для смазки добавить пару-тройку тысяч немецких марок.

Я протянул ему пакет перевязанный бечевкой, набитый фашистскими деньгами. Не зря мы ограбили несколько штабных машин с полковыми кассами.

— Здесь 20000 немецких марок. Надеюсь хватит? Кстати, мы заинтересованы в приобретении продуктов долгого хранения, если есть такая возможность.

Жан опять скривился:

— В принципе есть такая возможность, товарищ майор, но опять, как и в выкупе пленных, присутствует важный нюанс. Продовольствие у крестьян вполне реально купить за немецкие марки. Если я куплю, скажем, здесь продовольствие и повезу его в Минск, то ко мне у оккупационной власти не будет никаких претензий, только спасибо скажут. Мможет быть. А вот если я куплю продукты в Минске, доставлю сюда в ваш партизанский край, то мне быстро начнут задавать вопросы камрады из гестапо. Вежливый обер-лейтенант будет спрашивать и предлагать закурить, а злобный фельдфебель больно бить по почкам, если я начну отвечать ерунду. Поэтому продовольствие мы для вас сможем закупать, а вот доставкой до своих баз вы займётесь сами. Будем его оставлять в заранее согласованных тайниках подальше от вас, поближе к Минску. Такое моё предложение.

— Учитывая, что вокруг нема других сельмагов, нам остаётся только согласиться с вашим щедрым продолжением, товарищ Жан, — сказал я в задумчивости.

Доставка продовольствия через местности, кишащие немецкими егерями и прочими фашистскими тварями вещь сильно рискованная, но куда нам было деваться? Кушать ведь надо три раза в день. Особенно бойцам, которым приходится сутками бегать по лесным просторам нашей необъятной родины с оружием и боеприпасами.

— Кстати, на случай если вам интересно, то как раз позавчера с помощью ваших саперов мы организовали очень хороший банкет для немцев. Почти две сотни трупов под завалами ресторана. Будут твари знать про минское подполье. — сказал подпольщик гордо.

Я довольно скептически пожал плечами:

— Я, конечно, поздравляю вас, но на мой взгляд для фронта вы гораздо больше пользы приносите, когда ваши выездные команды подрывают железные дороги. Даже без эшелонов. Вы реально сильно тормозите немцам доставку грузов до фронта на время ремонта путей. А этим взрывом тыловых крыс вы ничего кардинально на фронте не меняете, а лишь заставите немцев вас усиленно искать.

Жан невесело усмехнулся:

— Слышали бы вас сейчас, товарищ майор, мои товарищи по подполью, то вы бы мигом оказались под трибуналом как лицо призывающее сотрудничать с фашистской властью.

Я повторил бессмертную цитату, которую в будущем в моём мире введёт в обращение российский министр иностранных дел. С точки зрения дипломатии звучит очень сомнительно, но иногда действительно очень точно характеризует некоторых.

— В принципе согласен с вами, товарищ майор, в оценке моих соратников по борьбе, — на этот раз подпольщик усмехался вполне искренне. — Но у меня нету других товарищей, кроме тех с которыми я работаю. Приходится терпеть. А им очень хочется показать имитацию бурной деятельности чтобы потом, когда Красная армия вернётся в Минск, не оказаться под следствием как лица сотрудничающие с врагом, или проявляющие преступное бездействие.