Я задумался над этим вопросом.
— Насколько понимаю у вас нету связи с Москвой?
Жан подтвердил отсутствие контакта.
— Нету, и, кстати, мои товарищи просят вас запросить у Москвы радиостанцию для связи.
— Тогда передайте вашим активным хлопцам команду из Москвы. Этот товарищ как раз посланник с Большой земли. — Я ткнул в комиссара Пылаева сидящего рядом. — Основная задача для подполья это дезорганизация путей сообщения фашистов, подрывы железнодорожных путей, взрывы складов снабжения. Все остальные операции по остаточному принципу. Беречь людей, не ввязываться в авантюры, захватывать контроль над полицией. Кроме того, нужно вербовать железнодорожников, устраивать аварии на железных дорогах.
Тут комиссар вмешался в разговор:
— Я, конечно, не уверен, что Москва не одобрит подрыв немцев в ресторане, скорее наоборот, всячески одобрит, но, как лицо непосредственно находящееся здесь, считаю мысли товарища Пухова разумными. Для Ставки действительно сейчас важнее уничтожение или задержка грузов идущих на фронт, чем уничтожение тыловых крыс. Слишком сильно рисковать чтобы убить снабженца или полицая всё-таки не стоит. Поэтому действительно переориентируйте ваших товарищей больше на задержку перевозки грузов или их уничтожение, на уничтожение коммуникаций. Вот здесь уже любой риск оправдан.
— Всех тех товарищей, которые были задействованы во взрыве ресторана, мы сразу же эвакуировали в лес, — сказал Жан с серьёзным видом. — Я настоял чтобы непосредственные исполнители валили сразу же после взрыва. А другие причастные и вовсе убежали заранее, до того как немцы перекрыли и начали трясти весь город. Представьте, многие в подполье меня раньше обвиняли в трусости, истеричности и в нагнетании паники. А потом когда после взрыва пронеслась волна обысков и арестов, стали вдруг благодарить меня. Оказалось, что я не трус и паникер, а разумный руководитель. Хорошо ещё что наши группы в Минске не знают друг друга, а связных я заблаговременно отправил в лес. Иначе фрицы все подполье взяли бы после взрыва в ресторане. Руководство Минского гестапо получило очень сильный пинок из Берлина.
— Ты, дружище, людей, особенно проверенных и обстрелянных, к нам направляй, а не куда-то в абстрактный лес. — попенял ему я.
— Так я вроде вашим направил, тем кто поближе к Минску. — удивился Жан. — В отряды к Иванову, Рыкову. Мне пришло сообщение что все добрались до партизан.
— Вот ведь гады, — сказал Пылаев рассерженно, — знают же что у нас похожая проблема, а не поделились людьми. Какие же они после этого товарищи?
— Прав ты, комиссар, не товарищи они нам, а гады ползучие, таким пополнением хорошим не поделились. Только вот ближе к зиме когда у них продовольствие на такую ораву закончится, они к нам сами приползут и сами же будут просить лишних людей забрать, потому что нечем их кормить. — сказал я ему пророчески.
— Так вы думаете не заявлять протест? — удивился комиссар.
— Обязательно заявим, громко и решительно, а заодно твёрдо пообещаем не делиться продуктами, если они не поделятся людьми. — усмехнулся я.
— Это же шантаж, — сказал Пылаев растеряно.
— Точно, — усмехнулся я, — но ради благих целей. Без людей мы не сможем выполнять задачи, которые ставит перед нами Москва.
— Надо же как у вас всё интересно, — восхитился Жан. — Прямо шекспировские страсти.
— У вас по другому?
— У нас ещё хуже. — махнул рукой подпольщик. — Ресурсов и мозгов ещё меньше, а вот амбиций ого-го-го. К тому же все повально друг друга подозревают в работе на гестапо. В принципе, это хорошо, я сам сильно постарался, чтобы запустить эти подозрения, потому что сначала работа в подполье была организована как торжественное совещание в райкоме или горкоме на дату октябрьской революции, а вокруг советская власть. Бараны не пуганные. Мне в этом плане «повезло», попал в плен, неделю там отдыхал на «регулярном горячем питании» и «гуманных условиях содержания» пока добрая женщина не выкупила меня за брошку и кулон у фрицев. Очень многое успел понять про культурную немецкую нацию фашистского толка, пока эту неделю сражался с комсомольцами за бадью с очистками, которыми добрые немцы нас кормили от своей щедрой души.
Не жгите взглядом во мне дырки, товарищ комиссар, голод, плен и издевательства охраны многих наших товарищей сломали и показали с нехорошей стороны. И я даже не могу их сильно осуждать, потому как сам очень был близок к тому чтобы сломаться.
Пылаев грустно вздохнул:
— Что делать, не у всех хватает стойкости сражаться за родину до конца.
— Вы комиссар или нет? — сильно удивился Жан. — Вы ведь должны сейчас с пеной у рта кричать, что таким подонкам место только у стенки.
— Не нужно выделываться, товарищ подпольщик, — удивительно хладнокровно ответил комиссар. — Да, согласен, среди моих коллег хватает дуболомов, только я то не такой. Я уже не один месяц воюю в партизанском отряде, ем вместе с бойцами из одного котелка, кушаю такую же пайку, как и остальные, разве что иногда балуют кофе и шоколадом. Я прекрасно знаю, что бойцы боятся боли и смерти, я сам их боюсь, все-таки из плоти и крови, не железный. Кто-то умеет преодолевать этот страх, у кого-то бывают моменты когда страх побеждает. Зачем гнать такого партизана в бой? Чтобы он подвёл в бою своих товарищей? Надо дать ему недельку-другую отдохнуть на рыбалке, на грибах, на хозяйственных работах. Придет в себя, разберётся со страхом, и можно снова в бой. Мы ведь не регулярная армия, можем позволить давать партизанам отдых.
— Звучит разумно, — согласился Жан. — Я тоже стараюсь подбирать исполнителей на разные задачи в соответствии с их характером. Если человек слишком осторожный и даже трусливый, то какой смысл ему поручать работу связанную со слишком большим риском? Пусть котелки крестьянам паяет и продукты у них для перепродажи покупает. Нашим боевым группам ведь тоже надо кушать. Если помогает этот осторожный товарищ их снабжать, уже молодец.
— Кстати, к вопросу о боевых группах, — вспомнил я. — Вы и ваши товарищи довольно активно передвигаетесь по Белоруссии, в том числе заезжаете на дальние деревни и хутора. Может быть видели там окруженцев, которые прячутся от немцев?
— Видел я таких граждан, которые скрываются и от немцев, и от партизан. — сказал Жан скептически. — Если вы надеетесь мобилизовать этих персонажей на праведный бой с врагами, то сильно сомневаюсь, что получится. Разговаривал я с несколькими такими вояками очень аккуратно относительно их планов на ближайшее будущее. Не хотят они воевать в основной своей массе категорически, хотят пересидеть, переждать. Посмотреть что будет. Мол, мы уже повоевали, нам не понравилось. Как человек, тоже повоевавший и попавший в плен, не могу их сильно осуждать и обвинять. Извините, товарищ комиссар, за откровенную антисоветчину, но плохо, совсем неправильно мы начали эту войну. Другое дело куда теперь деваться, враг же прёт в глубь страны, сдаваться неправильно. Надо биться за женщин, стариков, за детей, за землю родную. Как-то так. В общем надо очень сильно убеждать и уговаривать этих граждан, чтобы они снова стали нашими товарищами по оружию. Или хотя бы пользу приносили даже если сами воевать пока опасаются. Чтобы если за советскую власть не хотят сражаться, то хотя бы в полицаи не пошли служить ради пайки хлеба. Или если всё-таки пошли служить, то чтобы с партизанами и подпольщиками сотрудничали.
Задача ясна, товарищ майор, будем с ними работать. Очень аккуратно, осторожно, деликатно, чтобы не провалиться, не засветиться перед гестапо. На самом деле, должен признаться мы уже понемногу налаживаем контакты с окруженцами, просто пока никто вербовать их в ваши отряды задачу не ставил. Сейчас вы поставили — будем работать, искать людей кто готов продолжить борьбу.
Встретились мы как и в прошлые разы в пустой избе эвакуировавшегося ответственного товарища.
Изба пустая, а самовар горячий, на столе большой каравай свежего хлеба, большой шмат сала, круг кровяной невероятно вкусно пахнущей колбасы. Мы втроём все это богатство слопали до крошки и даже пальцы не постеснялись облизать до чего было вкусно.
