С подсадной уткой в нашем отряде, красноармейцем Чижиковым, вообще произошла комическая ситуация, правда закончившаяся небольшой трагедией.

Мне несколько раз очень сердито докладывали разные партизаны про то что мой заместитель Прибытько оказывает Чижикову непонятную ничем необоснованную протекцию. В опасные вылазки не отправляет, бережёт как сына родного.

Когда странность этой ситуации стала доходить даже до самого Чижикова, пришлось брать этого парня под белые рученьки, арестовывать и выделять ему отдельную землянку чтобы товарищи по отряду его не прибили за предательство.

После долгого вдумчивого общения, когда он сдал все свои контакты, шифры и прочую шпионскую атрибутику, пришлось Чижикова расстрелять.

Мне было в принципе его жалко. Чижиков не был идейным врагом советской власти или СССР, скорее наоборот, просто он был сломлен нечеловеческими условиями содержания и голодом в концентрационном лагере. Его громадная ошибка, после того как попал в партизанский отряд, что он не признался в вербовке врагом. Если бы покаялся смог бы сохранить жизнь и получить возможность искупить измену в бою.

Перед расстрелом Чижиков очень сильно просил оставить ему жизнь и дать возможность искупить свою вину кровью, но получил категорический отказ. Здесь он сам виноват. Признался бы сам честно в вербовке, то заслужил бы право с достоинством умереть за родину.

После нескольких месяцев в партизанском отряде я, постоянно видя смерти своих и чужих, довольно сильно зачерствел сердцем. Поэтому приговор на расстрел, вынесенный трибуналом с комиссаром во главе, я утвердил не колеблясь. Земля ему стекловатой.

Перед тем как получить несколько пуль от своих товарищей Чижиков пытался разжалобить партизан своими слезами и рассказами как над ним издевались в плену, ползал на коленях, вымаливая прощение.

Только зря он старался, большинство наших бойцов тоже прошли сквозь концентрационные лагеря, и их там тоже не пирогами кормили и по головке не гладили. Вместо жалости только брезгливость вызвал.

После расстрела комиссар долго и страстно рассказывал бойцам, что ни одна сволочь, ни один враг не окажется безнаказанным, не уйдёт от нашего возмездия, что страна у нас большая, земли чтобы похоронить всех фашистов и их приспешников хватит с лихвой.

Я слушал его и чувствовал себя не очень хорошо. Неожиданно сильно стал переживать по поводу того что не дал Чижикову возможность искупить свою вину кровью. Даже такой крендель, как он, все равно заслуживал шанс если не на жизнь, то хотя бы на достойную смерть.

Но, конечно, внешне я никак старался не проявлять своего плохого самочувствия и настроения.

Видя, что бойцы отряда находятся в шоке от шпионских страстей и расстрела, я тоже решил сказать речь чтобы их приободрить:

— Товарищи, вы, наверное, думаете, как так получилось, что ваши отцы командиры прохлопали врага у себя под носом и давали предателю Чижикову пару месяцев возможность безнаказанно гадить нашему партизанскому движению? Так вот это нет, зря так думаете. Мы почти сразу разоблачили Чижикова, но не арестовывали его чтобы скармливать через него фрицам дезинформацию и дать ему возможность признаться самому и тем самым получить право искупить своё предательство в бою, погибнуть с честью. К сожалению, Чижиков оказался не советским человеком и отказался от этой возможности.

Партизаны, слушая меня, начали улыбаться. Даже те кто жалел Чижика.

Хитрая игра, которую руководство отряда играло с противником, их восхитила и довольно сильно приободрила дух бойцов. Всё-таки нам очень важно побеждать, чтобы чувствовать себя комфортно.

Комиссар по окончании речи показал мне одобрительный жест пальцем вверх.

Только уже ночью в обнимку с женой я смог позволить себе небольшую слабину, рассказать как тяжело на душе.

— Мой милый, хороший, я знаю, я вижу как тебе тяжело, какая большая на тебя ответственность легла. Мне тоже очень жаль того парня, Чижикова. Но что поделать, если он оказался такой слабый и не умный. Там в плену не выдержал издевательств, а здесь в отряде ему не хватило ума и духа чтобы признаться в своей слабости. У нашей страны, нашего советского народа очень злой и жестокий враг. Мы не можем позволить себе быть слабыми, иначе нам не победить фашистов. — постаралась утешить меня она.

На этом мы закончили общеполитические диспуты. Всё таки мы молодожёны, у нас медовый месяц, пусть и в суровых партизанских условиях. Надо радоваться жизни пока живы.

Операция по освобождению комсомольцев была проведена без сучка и задоринки.

Партизанские отряды Иванова и Рыкова нанесли несколько отвлекающих ударов в соседнем районе, оттягивая на себя егерские отряды, а наша группа незаметно добралась до цели, быстро уничтожила охрану склада и привела в лес полторы сотни ребят и девчат, готовых сражаться у партизан.

Остальные пять десятков разошлись по домам, не желая рисковать своей шкурой и помогать советской власти. Кто-то струсил, а кто-то принципиально не хотел воевать за комиссаров. Ну Бог им судья.

Хорошо ещё что большая часть внедрённых абвером и гестапо агентов до нас не добралась, а разбежалась по селам и хатам, не рискнув играть в шпионские игры с партизанами. В Германии стучать на своих коллег за доппаек они ещё были согласны, а вот связываться с «лесными разбойниками» не захотели. Про негуманность партизанского суда слухи ходили довольно широко, и они большей частью имели основание.

До нас добрались лишь четверо, дети кулаков, серьёзно пострадавших от советской власти, сильно мотивированные отомстить комиссарам и вернуть отнятое во время коллективизации. Я эту всю четвёрку забрал себе в свой отряд. Будут мне помогать дезинформацию сливать немцам вместо Чижикова.

Мы отправили по три десятка ребят в отряды Иванова и Рыкова, а остальных загребли себе.

Прежде чем посылать их в бой мы организовали им учебку, так как парни молодые, энергии много, дури ещё больше, а полезных для партизан навыков с гулькин нос.

Два десятка боевых девчат, рвущихся в бой, я по совету своей жены отправил на курсы снайперов под командование снайпера Васи Алексеева.

Как же я сильно смеялся над его испуганным возмущённым лицом, когда он получил приказ об организации женского снайперского отряда.

А потом меня почти сразу же настигла карма, потому что Олеся, разумеется, одной из первых записалась в этот женский отряд, и уже снайпер ухахатывался над своим командиром. Но, разумеется, внутри себя, но снаружи почти не показывая веселья своим невозмутимым азиатским лицом.

Что я мог тут сделать? Запретить? Нет. Только поддержать.

На совете партизанского отряда, видя мою сильную обеспокоенность, комиссар и Прибытько в один голос заявили, что женщин в бой посылать пока нет необходимости. Пусть побудут за последнюю линию обороны.

Это немного успокоило меня.

Учитывая дефицит патронов, новички пока больше тренировались в уходе за винтовками и изучении навыков выживания в лесу. Двужильный Вася тренировал молодёжь несколькими партиями, умудряясь загонять до обмороков своих учеников, а самому даже не вспотеть.

29 октября 1941 г. 14.00

На совете командиров партизанских отрядов собравшиеся делегаты с похоронным видом обсуждали неприятный момент: отряды Суслова, Иванченко и Цветова понесли большие потери. Причём практически на пустом месте. Они решили сделать совместную вылазку и пограбить расположенный неподалеку немецкий продовольственный склад. Очень кушать хотелось.

Дело нужное, дело правильное, только вот никто из этих суворовых почему-то не озаботился нормальной разведкой перед рейдом. Мол, наглость города берет.

Разумеется, горе-партизаны попали в немецкую засаду. Из двух сотен бойцов обратно вернулись меньше семидесяти, да и те главным образом раненые, разной степени покоцанности. Многие из них на многие месяцы вперед не солдаты, а больные иждивенцы. Хуже всего, что эти чудо-командиры, положив бестолку своих товарищей, сами не получили ни царапинки.