На собрании они с напором и уверенностью в голосе просили помощи, пополнения, людей, а мне до скрежета в зубах хотелось выдать им пулю в лоб, или хотя бы заехать хорошенько по морде, а потом ногами по ребрам, так чтобы захрустели.

К сожалению, не всем дано партизанить и командовать людьми в бою, тем более если бой не честный, а партизанский из засады из-за угла. Этим троим было явно не дано, не смотря на то что войну они встретили в командирских званиях, а Цветов даже успел повоевать в финскую компанию. Хотя может быть он всего лишь в третьей линии из бинокля видел финские елки, и уже поэтому понюхавший пороху ветеран?

Вроде бы не должны были эти командиры так сильно тупить, все-таки не первый день войны, а вот ведь случилась такая горькая трагедия.

Первым выступил с суровым видом Ветрук как представитель Ставки. Он сильно покритиковал этих командиров, понёсших потери, особенно за отсутствие разведки и грамотных путей отхода боевых групп, затем предложил высказаться другим партизанским командирам, начиная с меня.

— Вы, товарищ Ветрук, представляете верховное командование в наших лесах, вам и карты в руки. Как вы решите, так и будем воевать. — ответил я нейтрально. — Но своих бойцов я этим командирам не отдам. У самого людей не сильно много, да и потери у нас самих тоже большие. Все-таки не в тире воюем.

Командиры Иванов и Рыков после моего выступления тоже отказались делиться людьми. Хотя до этого слегка сомневались. Все-таки партизанское братство, взаимовыручка и прочая фигня.

Капитан скривился. Он-то хотел прикрыть своё решение о расформировании отрядов, командиры которых проштрафились, моим авторитетом, но мне то это зачем? Кого-то из этих кренделей могли передать с остатками людей под мое командование, а что Суслов, что Цветов, оба крайне самолюбивые субъекты. Командовать такими товарищами и так не мед с пряниками кушать, а уж если они посчитают тебя причиной своего низложения…Только Иванченко имеет нормальный характер, правда звёзд с неба откровенно не хватает, зато хоть понимает свои ограничения.

А Ветрук здесь товарища Сталина и Берию представляет. Любой наезд на него это фактически плевок в лицо вождя народов и его ближайшего помощника с возможной очень жесткой отдачей.

Это можно фантазировать, что здесь в белорусских лесах мы от Москвы не зависим, находимся на самообеспечении и фактически удельные князья. А на самом деле, хоть раз в неделю к нам да прорываются транспортники и сбрасывают ящики с патронами, минами и тушенкой. Сейчас мы на подножном корме, грибы, ягоды, рыбалка-охота, и пока тушенка идет в запасы, а вот зимой без нее будет никак. Вымрем все как мамонты.

— Я связался с Москвой, и там было принято решение расформировать отряды Суслова, Иванченко и Цветова. Остатки бойцов передать соответственно под командование товарищей Пухова, Рыкова и Иванова. — заявил Ветрук суровым голосом.

Расформированные командиры налились гневом смешанным с растерянностью. Как же так, минуту назад они были героями, почти полубогами, а тут их сразу в грязь, в помои, да и другие партизанские командиры смотрели на них без сочувствия, скорее недовольно. У всех бывали неудачи и потери, но эта тройка не по хорошему выделилась. Успехов практически ноль, одни только провалы и гонора выше столетнего дуба.

— Второй вопрос тоже не сильно приятный, но не настолько как первый. Партизанские отряды Чиркова, Лисовского тоже понесли большие потери, когда сделали вылазку на другой немецкий склад. — Сказал Ветрук уже не с таким кислым видом. — В отличии от первых трёх командиров они достигли успеха, нанеся противнику большой урон, и захватили богатые трофеи. Считай и себя на зиму продуктами обеспечили, и соседям будет чем помочь. Но встал вопрос об объединении этих отрядов. Кто возглавит, кто станет заместителем?

Первым отозвался Лисовский, быстрый и ловкий, подвижный, живой, оправдывающий характером и ликом свою фамилию:

— У Чиркова база побольше, глубже в лесах и получше чем у нас обустроена, поэтому думаю мы пойдём к нему примаками… — командиры, услышав шутку, засмеялись. — А я побуду замом в общем отряде. Свою базу тоже забрасывать не будем, оставим как запасную и несколько человек посадим там на разведку.

— С твоей базы, Антон, лучше наносить удары по противнику. — отозвался Чирков. — Пусть поработает как место где наши разведчики и диверсанты будут размещаться перед выходом в рейд и обратно.

На том и порешили.

Мне подкинули с десяток бойцов на обучение к Васе якуту. Бойцы неплохо стреляли, обладали качествами необходимые в снайперской работе, только им был нужен инструктаж и советы опытного специалиста.

Я пообещал через пару недель вернуть более-менее обученных снайперов.

Суслов сердито пыхтел после совещания, пока я не предложил ему обсудить проблему:

— Ты, Суслов, не плохой командир, просто растерялся в окружающем бардаке. Ты кадровый командир, привыкший честно и хорошо выполнять четкие приказы командования, от забора и до обеда. Не у всех хорошо получается воевать и шустрить в лесу, когда непонятно где находится враг, куда нужно наступать или от кого обороняться.

Походишь вместе с Вахромеевым в его рейды, посмотришь как он воюет и командует. Научишься — снова свой отряд получишь… если захочешь. А так может и лучше когда у другого голова за все болит и ответственность не твоя? Так что хватит сопли жевать, враг прет на Москву и Ленинград, а значит и нам нет возможности тут страсти-мордасти разводить.

Что тут было делать Суслову? Жаловаться на невезение и на отсутствие понимания у товарищей? Глупо, а он совсем не дурак, хоть конечно гонору на целый эскадрон крылатых польских гусар.

Обидеться на всех и на Москву, идти с остатком отряда куда глаза глядят? Сгубить последних доверившихся ему? Еще глупее.

В итоге Суслов сделал над собой усилие и решил смирить свой гонор:

— Есть, учиться, товарищ майор, есть перестать жевать сопли.

— Отлично, — сказал я с улыбкой, — значит сработаемся.

Мы договорились, Рыков с Иванченко тоже, а вот Иванов и Цветов сразу же разругались в пух и прах. Нашла коса на камень. Такие конструкции клали в адрес друг друга, что аж уши вяли. Цветов был сильно расстроен понижением, а Иванов не хотел щадить его чувства и наоборот только подлил масла в огонь.

Пришлось вмешаться пока не подрались.

— Тихо, горячие эстонские парни, что вы тут фигней страдаете? Хотите устроить турнир по самбо?

— А чего это он?

— Какого он хрена?

И стоят, смотря друг на друга с яростью некастрированных быков.

— Меняю Цветова на Суслова. — предложил я Иванову.

Тот сразу согласился:

— Идёт.

— Я может быть не согласен, — сердито сказал Суслов, подошедший к спорящей парочке вслед за мной. — Я бы лучше с вами, товарищ майор.

— Мне тоже не хочется быть предметом торга, — подтвердил Цветов.

— А под трибунал вы, гуси-лебеди, не хотите? — тут уж я почувствовал что начинаю закипать. — Наш суровый партизанский. Расстреляем вас обоих на месте, нахрен, чтобы другим было неповадно устраивать казацкую вольницу, а остатки ваших людей раскидаем уже без вас, героев херовых.

Подошедший к нам Ветрук своим видом и кивками активно поддерживал мою позицию.

«Герои» резко сдулись и мгновенно согласились поменяться.

Пришлось мне уже с Цветовым договариваться. Уже ему рассказал про то, что партизанская война имеет свою специфику, которая не всем кадровым офицерам подходит. Но куда деваться, надо учиться, походить с Вахромеевым в несколько походов, посмотреть как он работает, потом если будут люди, будет благоприятная обстановка, то снова выделится в отдельный партизанский отряд. И вообще за битого двух небитых дают.

Здесь наедине со мной в приватном разговоре обиженное самолюбие не мешало Цветову думать. Да и мой авторитет среди партизан был невероятно высоким.

— Не знаю, товарищ майор. Может быть действительно лучше мне под вашим командованием послужить. Вы правы, как-то я растерялся в партизанской обстановке. Сейчас вот думаю и прекрасно понимаю, что не нужно было без хорошей разведки лезть на этот склад. А лучше вообще попробовать выманить немцев оттуда в ловушку. Мне же рассказывали как вы пару раз так делали и вполне успешно. С немалыми потерями, но в обе стороны, и брали склад с хорошими запасами. Вроде бы ничего сложного, а втроем, три осла, сглупили и людей положили не за хрен собачий. Обидно до скрежета в зубах.