Мол, правильным образом всё срабатывает только при идеальных условиях. А так на самом деле, то взрывчатое вещество отсырело, то взрыватель рукожопый рабочий на фабрике делал, то провод где-то повредился.

Я к ним не лез. Главная добродетель любого руководителя дать задание, проконтролировать выполнение и ни в коем случае не лезть в сам процесс исполнения. Чтобы своей некомпетентностью не смущать подчинённых.

Пленные немцы слегка волновались относительно своей дальнейшей судьбы. Пришлось ещё раз громко пообещать им жизнь и аккуратные ранения, возможность отболтаться от трибунала.

Фрицы немного успокоились. Главное чтобы красные диверсанты сейчас не пристрелили. Конечно, после ранения и госпиталя их ничего хорошего кроме штурмовой роты на восточном фронте не ждало. Но им обещали жизнь, а это было гораздо лучше чем немедленная смерть. Даже там на восточном фронте есть возможность выжить, получив ранение и медаль за храбрость. А там глядишь и рождество в Москве случится.

Спустя час привели пулеметчика-казанову, перехваченному по пути на службу. Ему дали прикладом винтовки Маузер по довольной роже, отобрали трофейный пистолет и притащили к его товарищам.

Саперы почти успели подготовиться ко взрыву, когда со стороны города показалась колонна в несколько немецких грузовых машин.

— Вот же ж… — ругнулся я. — Как они не вовремя. Может быть мимо проедут?

Длинная очередь из сидевшего в засаде пулемета резанула по немецким машинам, продырявливая кабины, тенты, разбивая стекла, убивая водителей и солдат в кузовах.

— Теперь уже точно не проедут. — я выругался на излишне нервного пулемётчика, затем скомандовал ближайшему партизану:

— Ножкин, на тебе контроль пленных фрицев. Пока не дёргаются пусть живут, но если кто-то попробует поиграть в героев, то мочи без раздумий. Остальные к бою. Стрелять из винтовок и пулеметов.

Из попавших под обстрел машин посыпались уцелевшие фрицы, стремясь убежать в ближайший лесочек, укрыться от мощного обстрела в оврагах возле дороги. Партизаны начали стрелять в бегущих немцев.

Расстояние в почти три сотни метров предельное для МП-38, поэтому я сам не стал присоединяться к ним, и другим бойцам, вооружённым аналогичным образом запретил, а велел продырявить правые или левые руки пленным, чтобы не терять потом на это время. Все равно лишнего шума уже данной манипуляцией не произведём.

— Смирнов, — крикнул я главному саперу, — Вы ещё долго?

— Ещё пятнадцать минут на перепроверку и можно будет попробовать бахнуть, товарищ командир. — ответил тот бодро, но вид имел озабоченный.

— Постарайся не затягивать эти пятнадцать минут в три часа, — попросил я, — скоро здесь будет жарко.

— Сам слышу, товарищ командир, но в нашем деле спешка противопоказана. Как сделаем, так сразу же скажу.

Уцелевшие фрицы убежали в лесополосу, но хотя бы все машины были повреждены, а водители убиты.

У нас оставалась небольшая фора по времени.

— Вахромеев, пошли бойцов, чтобы добить фрицев и трофеи прибрать. — крикнул я нашему главдиверсанту.

Я нашел фельдфебеля и спросил:

— Как далеко до города и до ближайшего гарнизона?

— Полчаса на машине до города и столько же до гарнизона, герр офицер. — ответил тот морщась, баюкая раненую руку, которую партизаны успели ему перевязать.

— Значит час у нас ещё есть гарантированно, а потом как повезёт. — прикинул я, а затем пошёл искать горе-пулеметчика чтобы вставить ему за стрельбу без приказа. Но немного опоздал, так как его уже любил прямо в мозг Вахромеев, складывая на него всевозможные маты.

— Полностью согласен, Вахромеев, — добавил я, когда тот немного выдохся, — оставим пулемётчика Сорокина, раз уж такой герой, прикрывать отход нашей группы.

— Есть прикрывать отход группы, — ответил Сорокин даже с некоторым облегчением. — Извините, товарищ командир, нервы не выдержали. Готов искупить кровью.

Смерти он не боялся, вернее гораздо меньше, чем подвести своих товарищей. Понимал, что подвел, открыв огонь без приказа.

— Ты, конечно, Сорокин неправильно без приказа стрелять начал, — сказал я строго, — но может быть крепко нас выручил. Но за залёт свой всё равно придётся отвечать.

— Есть отвечать, — улыбнулся пулемётчик.

Саперы управились через три четверти часа. Смирнов при проверке обнаружил перебитый провод, который заставил его тщательно осмотреть всю взрывчатку ещё раз. Наконец, он заставил отойти всех на безопасное расстояние от моста, сказал: «С Богом» и привёл в действие взрывную машину.

С громким грохотом опоры моста сложились, а сам мост неровными кубиками лего, из которых торчали рельсы, посыпался в воду.

— Ура!!! — радостно завопили партизаны, и я в том числе, и мы по очереди обняли двух счастливых саперов.

Смирнов все равно был настроен к результату своей работы достаточно критично: три опоры остались стоять почти целыми и невредимыми.

— Хорошо что оставили запас взрывчатки, — сказал он. — сейчас быстренько их тоже подчистим, и можно уходить, товарищ командир.

— У тебя пятнадцать минут, Смирнов, мы и так сильно нашумели. А так ты зря паришься очень хорошая работа. Немцам неделю минимум её исправлять.

— Сложим оставшиеся опоры, и добавится день-два работы. — не согласился сапёр. — сорок минут нужно.

— Полчаса. — твёрдо сказал я. — Иначе заканчивать будешь уже под немецкими пулями.

— Попробуем управиться, товарищ майор. — козырнул он мне.

И сапёры поволокли сбережённые взрывчатые припасы к остаткам моста. И в самом деле они управились за полчаса.

Три оставшиеся опоры сложились пополам.

Только вот уже на тридцать вторую или тридцать третью минуту вдали зашумели моторы немецких грузовиков. Это гарнизон ближайшего городка выехал по тревоге посмотреть кто здесь на стратегическом мосту запускает фейерверки.

Застрекотали пулемётные очереди сержанта Сорокина. Его как самого умного и самого резкого оставили в заслоне прикрывать отход остальных партизан.

Как пел в моём прошлом и, надеюсь, будет петь в этой реальности Владимир Семёнович Высоцкий: герои погибают первыми, трусы погибают вторыми, а выживают «умеренные люди середины».

Так пусть Сорокин, раз он у нас герой, обеспечит выживание остальным членам группы.

— Странно, что вы в этот раз не вызвались всех прикрывать, товарищ командир, — сказал мне Вахромеев с весёлым удивлением.

— Я обещал Сорокину, что он останется прикрывать товарищей. Надо же держать командирское слово. — пояснил я. — Да и был в моей недавней боевой практике такой же нервный пулемётчик, когда мы из Кенигсберга по Польше чесали в Белоруссию. Из-за него два десятка очень хороших бойцов легли в землю. Поэтому спрашивается: зачем нам такие пулемётчики, которые без команды открывают огонь?

Вахромеев нахмурился.

— Сорокин не дурак, надеюсь осознает. — сказал он сумрачно.

— Уцелеет — поумнеет, погибнет — останется в наших сердцах навсегда. — сказал я спокойно.

— Да и к потерям вы как-то попривыкли, товарищ командир, — хмуро попенял мне главдиверсант.

— Ты говорить говори, да не заговаривайся, Вахромеев, — сказал я строго, так что он аж вздрогнул.- Я за каждого погибшего сердце рву на части. Просто столько погибло уже бойцов под моим командованием, что сердце давно в труху расхреначилось.

Тысячи легли в землю, сотни из них по моей вине или оплошности. Каждый день и каждую ночь казню себя. — Я говорил правду. — Только смысл в горестях и самобичеваниях? Им уже не больно и если Бог есть, то всё у них должно быть хорошо, потому что заслуживают наши погибшие товарищи только самого лучшего посмертия. Думать нужно о живых. О тех кому еще можно помочь. А Сорокин. Кто-то должен был остаться прикрывать наш отряд, а на нём косяк. Если выживет, то поумнеет, нет, значит не судьба.

Спустя несколько минут активной стрельбы пулемёт замолчал.

Больше Сорокина мы не видели. Голос мне потом сообщил, что пулеметчик погиб, прихватив с собой десяток фрицев.