— Я помню, — кивнула я. — Они были наглые. Я не люблю наглых.

— Я тогда хотел вмешаться — сказал губернатор, — но князь Го остановил меня. Он сказал: «Подождём, хочу на это посмотреть, она же не уступит, хотите поспорить?» А потом подошёл к Вам и заставил тех дворян извиниться. А вы смотрели на него, не понимая, кто он такой.

— Я тогда действительно не знала, что это мой брат — сказала я тихо. — Я вообще не знала, что у меня есть брат. Я думала, что я сирота. Что вся моя семья погибла. Но что-то в нём было такое… Я даже спросила его, не встречались ли мы раньше. Он ответил, что нет.

— А он знал?

— Он искал меня. Но тогда, в лесу, мы просто разошлись.

Губернатор помолчал, потом посмотрел на меня с уважением.

— А позже, когда я узнал, что вы спасли тайного королевского инспектора — того самого, на которого напали в горах, — я понял: вы не просто женщина с луком. Вы — человек, который всегда на стороне справедливости. Я тогда не знал, кто Вы. Думал — беглая дворянка, может, вдова. Но когда через несколько месяцев услышал, что Гвиин Го — это привезённая Его Величеством женщина с гор из моей провинции, я сначала не поверил. А потом вспомнил ваши глаза. И задумался.

Король взял мою руку под столом и сжал. Я ответила ему тем же.

— Господин Чон, а что говорят обо мне в деревне?

— Только хорошее. Крестьяне вас помнят. Вы приносили и раздавали им мясо, когда был голод. Вы всегда платили им за работу, никогда не обманывали. Староста до сих пор рассказывает, как вы привели людей, чтобы вытащить меня из-под лошади. Кузнец, который делал вам наконечники, до сих пор Вас вспоминает. А его жена говорит, что вы — самая добрая женщина, которую она знала.

Я почувствовала, как к горлу подкатил комок. Я не ожидала этого. Я просто жила, как могла, и не думала, что кто-то меня вот так вот запомнит.

— Спасибо Вам за добрые слова — сказала я тихо.

— Это вам спасибо, — губернатор поклонился — Если бы не Вы, меня бы уже год как не было бы на свете.

Жена губернатора — госпожа Чон — вдруг наконец решилась и спросила:

— Ваше Высочество, а правда, что вы жили в горах одна? Совсем одна?

— Правда.

— И не боялись?

— Боялась. Каждый день. Но страх — это не то, что должно нас останавливать.

Она посмотрела на меня с восхищением. Её дочери перестали прятаться и теперь смотрели на меня во все глаза.

— А можно спросить? — подала голос одна из девочек, та, что сидела слева.

— Можно.

— А вы правда стреляли из лука? Как воин?

— Правда.

— И попадали?

— Ещё как попадала, — и все сидящие за столом взрослые засмеялись.

— А нас научите?

Губернатор смутился и хотел одёрнуть дочь, но я остановила его.

— Научу. Если приедете в столицу — приходите ко мне в гости. Я покажу вам, как держать лук. Вот честно, обещаю.

Девочка просияла. Её сестра тоже заулыбалась.

Мы просидели ещё час. Говорили о разном — о провинции Канвон, о столице, о детях. Король был в прекрасном настроении, шутил, вспоминал молодость. Губернатор рассказывал о войне с нихонами, о том, как защищал побережье. Его жена — о том, как растила дочерей. Девочки — о том, как мечтали увидеть дворец.

Я смотрела на них и думала: вот она, самая настоящая жизнь. Не под ковёрные дворцовые интриги, не грязные заговоры, не кровь. Просто люди, которые сидят за одним столом, едят, смеются, радуются. Может быть, ради этого всё и было.

Я думала о том, как мало нужно для счастья. Просто тёплый вечер, хорошая еда, люди, которые тебе рады. И ни одной мысли о том, что завтра всё может измениться.

Когда мы вышли во двор, на улице было уже почти темно. Губернатор и его семья оставались в гостинице — тётушка Лю выделила им лучшие комнаты. Король помог мне сесть в паланкин.

— Хороший он человек, каких мало — сказал он. — И семья у него хорошая.

— Да.

— А ты правда решила, что научишь девчонок стрелять?

— Правда. Почему бы и нет?

Он засмеялся и поцеловал меня в лоб.

— Ты моя самая удивительная женщина, Ён У. Я не перестаю этому удивляться.

— Это комплимент?

— Да нет, это просто констатация факта.

Я улыбнулась и откинулась на подушки. Паланкин тронулся, и я смотрела в темноту, чувствуя, как тепло от вина и от разговора разливается по телу. Всё было хорошо. Пока было хорошо.

Прошло два месяца. Зима сменилась весной, дворцовые дорожки быстро подсохли, и в парке зацвели первые ивы.

Но в Тхэчжоджоне весна совсем не чувствовалась. Королева почти не вставала. Живот у неё был огромный — лекарь Гон подозревал, что у неё может быть двойня. Она держалась из последних сил, но с каждым днём становилась всё бледнее и слабее.

Я приходила к ней каждое утро. Иногда она узнавала меня, иногда нет — бредила, звала маму, разговаривала с кем-то невидимым. Лекарь Гон не отходил от неё ни на минуту, спал в соседней комнате, просыпался от каждого её стона.

— Двое, — сказал он мне ещё два месяца назад, приложив свою деревянную трубочку к её животу. — Мне кажется, что я слышу два сердца. Но она уже немолода, и после четырёх выкидышей это чудо, что она вообще смогла зачать. Я сделаю всё, что в моих силах. Но нужно готовиться к худшему.

Я не сказала об этом королю. Не сказала и королеве. Пусть живут надеждой, пока она есть.

Началось всё в середине ночи. Мин Су разбудила меня, и я побежала через парк, не чувствуя ночного холода. В Тхэчжоджоне уже горели все лампы, суетились служанки, а из-за двери спальни доносились крики и стоны.

Король уже был там. Он стоял у стены, бледный, сжав кулаки, и смотрел на дверь.

— Она зовёт тебя, — он быстро подошёл ко мне и сам снял накинутый на мои плечи чанот.

Я вошла. Королева лежала на кровати, мокрая от пота, её волосы прилипли к лицу. Лекарь Гон и две повитухи хлопотали вокруг. Она схватила меня за руку с такой силой, что я даже почувствовала, как хрустнули её пальцы.

— Ён У, — еле слышно выдохнула она. — Наклонись. Если что-то пойдёт не так… обещай мне.

— Инсон, не переживай, сосредоточься на себе, всё будет хорошо.

— Обещай, — она тяжело, с хрипами дышала, не отпуская мою руку и глядя мне прямо в глаза.

— Обещаю, — я не знала, что она хотела, но была готова на всё. В груди что-то тоскливо сжалось, захотелось вдруг плакать, но я сдержала себя последними усилиями воли.

Ребёнок родился перед рассветом. Мальчик, крепкий, громкий, с чёрными волосами. Лекарь Гон принял его, обмыл, завернул в пелёнку и передал кормилице.

— Принц, — прошептала королева. — Дай мне его. Я хочу его увидеть. Положите мне так, чтобы я могла его видеть.

Ей положили ребёнка на грудь. Она смотрела на него, и слёзы текли по её щекам. А потом всё вдруг резко изменилось. Она вдруг выгнулась дугой от приступа нестерпимой боли и дико закричала. Кормилица еле успела схватить ребёнка и отскочить в сторону.

Роды ещё не закончились. Живот королевы оставался большим, и она вдруг побледнела так, что её губы стали бледно-синими. Лекарь Гон наклонился к ней, приложил трубку, и его лицо мгновенно изменилось.

— Второй ребёнок — сказал он тихо. — Но я почему-то не слышу его сердцебиения.

Королева, которая внимательно слушала его несвязный шёпот, закричала. Это был не крик боли — это был крик ужаса. Она всё поняла.

— Гон, — прошептала она. — Спаси её. Спаси… его…

— Ваше Величество, я буду стараться сделать всё, что в моих силах, я буду стараться.

— Ты должен.

Я видела, как у него трясутся руки. Он подбежал ко мне и Вдовствующей королеве.

— Второй ребёнок мёртв. Уже несколько часов. Если я не удалю его, она умрёт.

— Так удали. Это можно как-то сделать? — старая королева сама была испугана, и её лицо покрылось бусинками пота.

— Я не могу. Это… это будет убийство. Я не могу убить живую женщину ради мёртвого ребёнка. Простите меня, Ваше Величество. Но и выжить она не сможет. Я не знаю, я просто не знаю, как это сделать правильно. Я слышал, что на далёком Западе их лекари спокойно разрезают матери живот и достают оттуда ребёнка, и потом и мать, и ребёнок остаются живы. Но нам же запрещено знакомиться с западной медициной, за это смертная казнь.