Я перекинула ремешок мешавшей мне сумки через голову и, отбросив её за спину, прибавила ходу. Он бежал тяжело, неуклюже, как медведь на задних лапах, размахивая длинными руками. На затылке, там, где начиналась лысина, блестела испарина. Я знала, что под его футболкой — шрамы, старые порезы, которыми он покрывал себя в молодости, пытаясь «заговорить боль», как он сам говорил на допросах. Это был не человек — порождение какой-то грязной, больной фантазии. И я должна была его остановить.

Он ещё дважды выстрелил в меня, но не попал. Меня это нисколечко не испугало, только раззадорило. Людей на кладбище не было, а справа я услышала обрадовавший меня нарастающий вой сирены. Вот ты и попался, голубчик.

Мы выскочили с кладбища на Красноармейскую, как раз напротив пункта приёма металлолома. Он внезапно повернулся, присел и трижды выстрелил в меня. Обожгло левое плечо, после удара рука повисла как плеть. Но это не остановило меня — адреналин сделал своё дело. Я с десяти метров, с остановки, выдохнув, дважды выстрелила убегавшему в район поясницы.

Попала. Он схватился рукой за спину, как-то нелепо вытянулся и рухнул на землю ничком. После первых выстрелов немногочисленных прохожих с улицы как ветром сдуло. Не обращая внимания на жгучую боль в плече, я осторожно подошла к лежавшему лицом вниз Лавинскому.

Справа и слева уже были видны красно-синие мигалки приближавшихся машин.

— Сука, в позвоночник попала, — проскрипел лежавший и шевельнул левой рукой, ставя её на локоть, как бы пытаясь встать.

— Лежи и не дёргайся. Наверняка уже скорую вызвали.

— Скорую? А тебе труповозку, тварь ментовская! Умри, сука! — он стал тяжело поворачиваться на бок, и тут до меня дошло.

Восьмой патрон!

Я вела счёт машинально — привычка, вбитая в Академии ещё на первом курсе. Два у такси. Два на кладбище. Три у металлолома. Семь. В ТТ — восемь. У него остался ещё один. У меня — больше, но он ближе, он уже целится, и я не успеваю вскинуть руку.

Всё это заняло не больше секунды. Где-то вдалеке всё ещё выла сирена, ветер шевелил тополиный пух, и солнце светило мне прямо в глаза. А я увидела, что его правая рука, та самая, с синей перевёрнутой звездой на запястье, неестественно согнулась под лежащим телом.

Под мышкой его левой руки уже был направленный мне прямо в глаза ствол ТТ.

— Прощай, сучка, — шепнули его влажные, рыбьи губы.

Это было последнее, что я услышала в своей жизни.

И последнее, что я видела, — чёрное жерло пистолета, раздувшееся на весь мир, и его белёсые, не моргающие глаза, в которых не было ни капли человеческого.

— А ну вставай, лентяйка ты этакая, опять спишь среди бела дня! — орал кто-то над моим ухом.

Ну что ж это такое, опять обозвали. Я хотела уже резко встать и возмутиться, как вдруг до меня дошло. Я же по идее мертвая. Почему тогда я слышу чьи-то крики? Я на том свете или как?

И почему эти крики кажутся мне какими-то странными, будто что-то в них не то? Тут до меня наконец дошло: да ведь они не на моём родном русском! Но с какого перепугу я их понимаю? Где я? Что происходит? Что это за место? И почему я до сих пор жива? Я же отчётливо помню метнувшееся мне в глаза пламя выстрела, навсегда погасившее огонь моей жизни.

Я аккуратно, щёлочкой, приоткрыла левый глаз. Надо мной, уперев руки в бока, стояла азиатская деваха в нелепом сером одеянии и орала не переставая. Потом вдруг легко пнула меня ногой в бок. Что-то всё-таки тут не так.

— Со Ён У! Прекрати притворяться и вперёд воду таскать! — деваха была явно зла, но это не помешало мне изумиться, услышав, как меня назвали. Какая к чёрту Ён мать его У? Я попыталась резко встать и вдруг поняла, что это уже не моё крепкое тело. Я провела руками по груди — мамочка, куда делся мой размерчик?

— Ты чего там попой елозишь? Быстро вставай, а то старшая Гон тебя не пожалеет, так сильно палок хочешь?

Я медленно, шатаясь от усталости, поднялась на ноги. Девчонка успокоилась и даже миролюбиво сказала:

— Пошли быстрее воду таскать, а то из-за тебя и нас всех накажут. Бери своё ведро.

Ведро было странное, деревянное, с деревянной дужкой, и объёмом литров пятнадцать, ну не меньше. У колодца толпились женщины в одинаковых серых одеяниях. Молодые и не очень, плосколицые и обыкновенные, узкоглазые и не совсем. Два женоподобных паренька в зелёных то ли халатах, то ли платьях, качали длинной рукоятью воду из колодца. Она бежала по жёлобам, к которым мы подставляли вёдра.

Девчонка, которую звали Пон Ха Ген, подсказала мне шёпотом, что воду не нужно наливать до краёв, иначе можно и живот надорвать. Мы таскали эти вёдра вверх по каменной лестнице в прачечную, где сливали их в несколько деревянных чанов. Откуда уже прачки брали её для стирки и полоскания. Прачечная называлась Седальбан. Странно слышать — сначала показалось «Сещельбан», но придётся привыкать.

На обед мы никуда не уходили. Две женщины принесли нам в корзине большие полусырые рисовые шарики, которые мы тут же и ели, сидя на ступеньках. Еда была невкусная, несолёная, но я уже поняла, что выбирать мне не придётся.

Итак, к вечеру память реципиента немного восстановилась. Что мы имеем: девочка семнадцати с половиной лет по имени Со Ён У. Двенадцать лет своей жизни провела в дальнем пограничном монастыре, куда попала в четырёхлетнем возрасте.

Монахи нашли её среди груды мёртвых тел после побоища, учинённого степными варварами на мосту, по которому жители пограничного города пытались убежать от нашествия. Всё, что девочка помнила, — это своё имя и то, что у неё были братик, мама и папа.

В толчее на мосту, когда на него ворвалась степная конница, она потеряла родных. Всё, что у неё осталось, — это вышитый мешочек, в котором находились два нефритовых браслета, украшенных золотой насечкой, дорогая брошь и небольшое нефритовое кольцо такого же тёмно-зелёного цвета с золотистыми прожилками.

Мешочек хранился у настоятеля монастыря, и только кольцо он дал девушке, когда ей исполнилось четырнадцать лет. Всё остальное, сказал он, отдаст на её совершеннолетие. Но не срослось. На монастырь напали, настоятеля убили, всё сожгли, а их, несколько оставшихся в живых женщин, освободил королевский отряд.

Бандиты уже продали их на север и только ждали, когда за ними приедут. Узнав об этом, королева распорядилась отправить девочек-сирот в королевский дворец. Так и стала Со Ён У рабыней-мисури, или сусай — женщиной колодцев.

Во время минутного перерыва я посмотрела на своё отражение в ведре воды. Девушка была довольно симпатичной — тонкий нос с небольшой горбинкой, большие выразительные глаза миндалевидной формы с густыми ресницами. Высокие точеные скулы, чёткие черты лица, рост почти метр семьдесят, стройная пропорциональная фигура. И конечно, чувственные губы и лёгкая лучезарная улыбка. Мимика у девушки была просто прекрасной.

И теперь всё это принадлежало мне. Я уже успокоилась и, таская воду, философски размышляла о том, что уж лучше жить рабыней где-то там за далёким горизонтом, чем гнить в красивом гробу на глубине два метра.

Я вспомнила о кольце. Тёмно-зелёный нефрит с золотистыми прожилками — единственное, что настоятель успел отдать мне перед своей смертью. Когда нас привезли во дворец, я сжала его в кулаке так сильно, что золотая насечка врезалась в кожу. Я боялась, что его отнимут. Или украдут. Или обыщут — и тогда меня накажут за то, что я посмела что-то прятать.

В первый же вечер, когда нас загнали в общую комнату, я дождалась, пока все уснут. Босиком, по холодной земле, я выскользнула наружу — тогда я ещё не знала, что это карается палками. Сердце колотилось, когда я рыла землю руками у старого дуба, что рос в дальнем углу сада. Я закопала кольцо неглубоко — на три пальца, присыпала землёй, примяла травой.

В ту ночь я не спала. Мне казалось, что кто-то видел. Но никто не пришёл. Никто не спросил.