_________________________________________________________________________________________________

Костры прогорели до углей, но никто не расходился. Ночь была тёплая, августовская, с тем особенным литовским небом, в котором звёзды крупнее, чем в Петербурге, и ближе, чем в степи. Может, потому что холмы, и воздух чище, и город рядом даёт слабое зарево на горизонте.

Я сидел, Анна рядом, голова на моём плече, её рыжие волосы пахли дымом и костром. Ближние — вокруг. Старшие — напротив, через остывший костёр. Все молчали, и это было хорошее молчание, не пустое, не неловкое. Молчание сытых, уставших, довольных людей, которые прошли вместе много и знают друг друга.

И вдруг меня пробило.

Не на веселье, не на грусть — на речь. Бывает так: сидишь, думаешь, и вдруг понимаешь, что молчать больше нельзя, что слова накопились, как вода за плотиной, и если не открыть шлюз — прорвёт. И я открыл.

— Знаете, — начал я, обнимая Анну и чувствуя её тепло, — есть четыре столпа России. Четыре города. Четыре корня, без которых всё рухнет.

Тишина. Все смотрят. Суворов — с интересом, Юсупов — с тем выражением, которое говорит «я знаю, что ты скажешь, но хочу услышать, как», Шешковский — с непроницаемым лицом, Бек-Черкасский — с кавказской прямотой. Ближние — ребята — просто смотрят, и в их глазах я вижу то, ради чего всё это затевалось: доверие. Не слепое, не подобострастное — доверие людей, которые прошли со мной три тысячи вёрст и видели, как я дрался, как я ел, как я любил, как я решал.

— Новгород, — сказал я. — Киев. Вильно. Москва. Четыре столпа. Четыре начала русской земли.

Я помолчал, и ночь дала мне тишину, которую я заполнял.

— Новгород — это воля. Это начало. Оттуда пришёл Рюрик, мой предок, и наш предок. Оттуда пришло само слово «Русь» — не из Киева, не из Москвы, а из Новгорода, из торгового, морского, свободного города, который звал варягов «приходите княжить», и они пришли. Новгород — это вече, это глас народа, это право выбирать. Он был первым, и он пал первым, когда воля уступила силе. Но дух его — жив. Он жив в Пскове, в Ивановых, в наших северных друзьях, в том, что мы делаем прямо сейчас.

— Иван Иванов-младший, — я кивнул ему, — стоит ли Новгород за нами?

Иван, который обычно молчал, ответил просто:

— Стоит, ваше величество. Новгород всегда стоит.

— Киев, — продолжил я. — Киев — это вера. Это крещение, это золотые купола, это пещеры, это монахи, это летописи. Киев — это то, что сделало Русь не племенем, не союзом, а народом с именем и верой. Без Киева мы — сборище княжеств. С Киевом — народ. Киев — мать городов русских, и он остаётся матерью, даже когда дочери выросли. Мы были в Киеве, мы стояли у его стен, и я видел его своими глазами. И Киев — с нами.

Михаил Долгоруков кивнул. Он был из тех, кто понимал Киев не сердцем, а головой, и это тоже было правильно.

— Москва, — я поднял руку. — Москва — это сила. Это собирание. Это то, что сделало разрозненные княжества единой державой. Москва брала силой то, что другие отдавали добровольно, и иногда — жестоко, и иногда — несправедливо, но без Москвы мы бы не выжили. Москва — это кулак. Тяжёлый, грубый, необходимый. Без Москвы — нет империи. С Москвой — есть. И мы были в Москве, и Москва — с нами.

— И наконец, Вильно, — я обвёл рукой темноту, за которой скрывался город. — Вильно. Который мы увидим завтра. Вильно — это братство. Это соединение. Это Литва, которая вместе с Русью создала великое государство — от Балтики до Чёрного моря, от Карпат до Оки. Великое княжество Литовское, которое было русским по языку, литовским по имени и общим по сути. Вильно был столицей этого государства, и в нём говорили по-русски, писали по-русски, думали по-русски. А потом случились две ошибки.

Я помолчал.

— Первая: Литва не захотела идти вместе с Москвой. Она выбрала Польшу. Она выбрала Люблинскую унию, она растворилась в Речи Посполитой, и поляки её переиграли. Не переварили, но переиграли. Литовская шляхта стала польской шляхтой, литовские законы уступили польским, литовский язык уступил польскому, и Вильно — столица великого княжества — стал провинцией.

— Вторая ошибка была раньше. Когда Литва не пошла с Русью на Куликово поле. Когда Ягайло не пришёл. Когда Дмитрий пошёл один, и Мамай ждал двух, а пришёл один. И победил. Без Литвы. И Литва осталась — в стороне. От великой победы, от великой судьбы.

Я посмотрел на Анну. Она слушала, и в её глазах было то, что мне было нужно — не восхищение, а понимание.

— Четыре столпа, — повторил я. — Новгород — воля. Киев — вера. Москва — сила. Вильно — братство. Пока все четыре стоят — Россия непобедима. Нас растащили — Новгород усмирили, Киев отдали, Вильно потеряли, Москва замкнулась. И мы стали слабыми. Мы стали — империей одной ноги, одного крыла, одного голоса. Сильной, огромной, но — одной.

Я обвёл взглядом всех. Суворов. Юсупов. Бек-Черкасский. Шешковский. Ребята — все, все четырнадцать родов.

— Мы снова собираем. Мы прошли от Пскова до Вильно. Мы стояли в Брянске, в Курске, в Чернигове, в Киеве, в Луцке, в Бресте, в Минске. И завтра — Вильно. Мы собираем землю. Мы соединяем столпы. И когда все четыре будут вместе — нас уже не победить. Не потому что мы сильнее всех, а потому что мы — все. Все вместе. Воля, вера, сила и братство - Империя Русов.

— И ещё, — я поднял палец. — Русские — это не нация. Русские — больше. Русские — это все, кто с нами, кто за нас, кто строит вместе с нами. Татары, ногайцы, кабардинцы, калмыки, казаки, грузины, армяне, греки, евреи, немцы — все. Все, кто служит, кто работает, кто строит, кто воюет, кто растит детей, кто сеет хлеб, кто кует железо. Все — русские. Не по крови. По выбору. По делу. По сердцу.

Я посмотрел на Малика Бакиханова. На Георгия Багратиони. На Николая Черкасского. На Сергея Кима. На Дмитрия Кумани. На Яна Шнайдера.

— Вы — русские. Не потому что я так сказал. Потому что вы здесь. Потому что вы прошли со мной три тысячи вёрст. Потому что вы — со мной. И ваш народ — с нами. И он останется собой. Татары останутся татарами. Калмыки — калмыками. Кабардинцы — кабардинцами. Казаки — казаками. И при этом — все русские. Все — одна империя. Не потому что мы одинаковые, а потому что мы — вместе. И вместе — мы сильнее, чем каждый по отдельности.

Тишина. Длинная, тёплая, августовская.

Потом Суворов — первый, как обычно, он всегда был первым, когда дело касалось слов, которые шли от сердца:

— Ваше величество, я воевал с пруссаками, турками, шведами. Но такую речь я слышу первый раз. И я её запомню. Четыре столпа. Воля, вера, сила, братство - Империя Русов. Это — лучше любого устава.

Юсупов-старший — тот кивнул медленно, и сказал:

— Если это воплотить в закон, в систему, в титулы, в управление — это будет работать. Это не просто слова, ваше величество. Это — проект.

— Это и есть проект, — ответил я. — Самый большой, который мы строим.

Бек-Черкасский — тот просто сказал:

— Мой народ это поймёт. На Кавказе слово важнее бумаги. И это слово — правильное.

Шешковский, который за весь вечер не сказал ни слова, тихо произнёс:

— Запишу.

И все засмеялись, потому что Шешковский всё записывал, и это было его способом любить Россию.

Анна подняла голову с моего плеча и сказала тихо, но все услышали:

— Он прав. Вы все знаете, что он прав. Четыре столпа. И мы — на каждом из них.

И я её поцеловал. При всех. И никто не осудил, потому что все знали: это — не показуха. Это — мы....

Ночь...ночь...ночь

Все уже разбрелись.

Кто-то к своим, кто-то к кострам, кто-то — спать. Шешковский ушёл первым — писать. Суворов ушёл последним — проверял посты. Ребята ушли гурьбой, тихо, привычно, и я слышал, как Борис Шереметев шептал что-то смешное, а Лев Демидов отвечал баском, и Алина Ефремова фыркала.

Мы остались вдвоём. Палатка, попоны, тёплый август. Анна сидела рядом, и её рыжие волосы в свете одинокой свечи казались медными.