На Петербург.

На дороги, которые ещё предстояло пройти.

На войну, которую надо было закончить.

На старые дома, которые надо было сделать опорой, а не угрозой.

На врага, которого мы пока не знали.

— Нет, — честно ответил я. — Но обещаю, что пройду это вместе с тобой.

Анна кивнула.

И за окнами, над холодным городом, всё громче поднимался крик:

— Да здравствует император!

3 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дом Шереметевых

Я проснулся не сразу.

Сперва пришёл запах — тёплый, густой, чужой и одновременно почему-то правильный: воск, старое дерево, дым от камина, лёгкая горечь лекарственных трав. Потом — тяжесть одеяла, непривычно грубого, сшитого из плотного полотна. Потом — тишина.

Не станционная.

На станции тишина всегда была другой. Там она состояла из едва слышного гула вентиляции, ровного дыхания энергетических контуров, далёких щелчков автоматики и почти неслышного присутствия Нэйро, которая даже молча умудрялась производить впечатление, будто стоит за твоей спиной, смотрит и уже приготовила ехидное замечание.

Здесь тишина была живая.

За стеной кто-то прошёл. Внизу, далеко, скрипнула дверь. Где-то в доме кашлянули. В камине тихо осел уголёк.

И рядом со мной дышала Аня.

Я открыл глаза.

Белёный потолок с тонкой лепниной. Высокое окно, затянутое выпавшим инеем. Тяжёлые занавеси, тёмно-зелёные, с золотой тесьмой. На стене — икона в серебряном окладе, лампада перед ней едва теплилась. Возле окна — резной стол, на нём таз для умывания, кувшин, медный подсвечник, пара оплывших свечей.

Санкт-Петербург.

Шереметевский дом.

Сентябрь тысяча семьсот шестьдесят первого года.

Холодный сентябрь...

Я медленно повернул голову.

Рядом, укрывшись почти до подбородка, лежала девушка с рыжими волосами. Волосы были другими. Короче, тяжелее, не такими яркими в полумраке. Лицо — тоже чуть иное: моложе, тоньше, с мягкими щеками и упрямой складкой у губ, которую я знал лучше собственной ладони.

Она спала тревожно. Хмурилась, будто даже во сне с кем-то спорила.

Я смотрел на неё, и внутри медленно, не сразу, собиралось настоящее понимание.

Это она.

Моя Аня.

И всё же — не совсем.

— Ну, здравствуй, жена, — едва слышно сказал я.

Её ресницы дрогнули.

Аня открыла глаза резко, мгновенно. Сначала посмотрела на потолок. Потом на меня.

И замерла.

Я тоже.

Несколько долгих секунд мы просто лежали рядом и смотрели друг на друга так, словно нас обоих подменили очень старательные, но всё-таки не слишком умные люди.

— Дан? — спросила она наконец.

Голос оказался ниже, чем я помнил. И с той старинной мягкостью, которая уже успела поселиться в её речи за эти месяцы.

— Надеюсь, — ответил я. — Если нет, то у нас тут очень странная ситуация.

Она моргнула.

Потом приподнялась на локте, оглядела меня с головы до ног, нахмурилась ещё сильнее и неожиданно ткнула пальцем мне в плечо.

— Ты меньше.

— Спасибо. Очень поддержала мужчину с утра.

— Не ростом, балбес. — Она снова внимательно посмотрела на меня. — Ты… другой. Не совсем другой. Но плечи уже. И руки.

Я поднял ладонь перед лицом.

Рука была моей. Длинные пальцы, знакомый шрам у большого пальца — тот самый, что остался после кубинской истории, только здесь он был тонкой белой ниткой, словно тело получило его когда-то давно и почти забыло. Но мышцы под кожей ощущались иначе.

Молодое тело. Сильное. Здоровое.

Но не моё, привычное.

Не выстроенное годами тренировок, аварий, боёв, беготни по палубам, абордажей, фехтования и бесконечных попыток Нэйро сделать из меня «биологически оптимальную единицу».

Я сел на кровати, свесил ноги на пол.

Холодный.

Настоящий.

— Так, — сказал я. — Проверяем факты. Мы живы.

— Живы, — тихо ответила Аня.

— Мы в России.

— В России.

— В тысяча семьсот шестьдесят первом.

Она посмотрела в окно, где за замёрзшим стеклом серел питерский рассвет.

— И, кажется, в чужих телах.

— В очень родных по документам и совершенно чужих по ощущениям телах.

Аня натянула одеяло выше, вдруг смутилась. Не по-девичьи жеманно — она таким никогда не страдала. Просто посмотрела на меня так, будто увидела старого любимого человека в чужом платье.

Наверное, я смотрел так же.

Странное чувство.

Будто ты вернулся домой, а в доме переставили стены, поменяли окна, но оставили на месте тот самый стол, за которым вы когда-то смеялись до ночи.

— Мне это не нравится, — честно сказала она.

— Мне тоже.

— Нет, ты не понял. — Она покосилась на меня. — Ты — это ты. Я знаю. По глазам. По тому, как ты сейчас сидишь и думаешь, что надо немедленно составить план, проверить оружие, выйти на связь с Нэйро, осмотреть дом и желательно ещё захватить мир до завтрака.

Я усмехнулся.

— Неплохой план.

— Но ты всё равно… не совсем ты.

— А ты не совсем ты.

— Вот именно.

Мы помолчали.

Потом Аня вдруг фыркнула.

— Словно мы друг другу изменили.

Я повернул к ней голову.

Она смотрела серьёзно. Ровно две секунды.

А потом не выдержала и рассмеялась.

Тихо, чтобы не разбудить дом. Но так искренне, что я тоже расхохотался. Напряжение лопнуло сразу, как тонкая ледяная корка под каблуком.

— Ну, спасибо, — сказал я, вытирая глаза. — Теперь я вообще не знаю, как с тобой разговаривать.

— А ты попробуй как обычно.

— Любимая, в топку смущение.

Она подняла бровь.

— О, вот теперь узнаю.

Я вскочил на ноги, тут же почувствовал, как тело отозвалось не так, как привыкло. Равновесие хорошее, связки крепкие, дыхание ровное — но силы меньше. Резкости меньше. Всё надо возвращать.

И делать это быстро.

— Подъём, — скомандовал я. — Базовый разминочный комплекс. Медленно. Без геройства.

— Это ты мне говоришь?

— Я говорю это нам обоим. Пока не поймём, что получили, не будем считать, что умеем хоть что-нибудь.

— А я думала, ты первым делом полезешь искать шпагу.

— Вторым. После разминки.

— Вот теперь точно мой Дан.

Одеяла полетели в сторону, одежда — следом. Холодный воздух тут же заставил Аню зашипеть и подскочить на ноги.

— В этой эпохе совершенно не умеют топить комнаты, — заявила она.

— В этой эпохе ещё не знают, что ты придёшь и объяснишь им устройство нормального отопления.

— Я объясню. Очень громко.

Мы встали друг против друга посреди просторной горницы.

Пол скрипнул под босыми ногами. За окнами светлело. В камине лениво потрескивали дрова.

Я начал с самого простого: плечи, шея, руки, корпус, дыхание. Аня повторяла. В первые минуты мы оба двигались неловко, постоянно прислушиваясь к себе. Она пару раз потеряла равновесие, я один раз слишком резко ушёл в поворот и едва не задел плечом резную спинку кресла.

— Осторожнее, великий воин, — усмехнулась она.

— Молчи. Я изучаю особенности местной мебели.

— Конечно. И это кресло почти победило.

Потом движения пошли легче.

Шаг. Поворот. Уход. Присед. Выпад. Перехват воображаемой руки. Пружина в ногах. Дыхание.

Мы не говорили. Не сразу.

Тела запоминали.

Аня, как всегда, быстрее привыкла к ритму. В ней вообще было что-то кошачье: маленькая, быстрая, рыжая, упрямая, и совершенно бесполезно пытаться объяснить ей, что чего-то делать не следует.

Я сделал выпад — медленный, учебный.

Она ушла в сторону, поймала моё запястье, развернула, попыталась провести подсечку.

Я удержался.

— Неплохо, — сказал я.

— «Неплохо»? — возмутилась она. — Я тебя почти уронила.

— Почти — главное слово.

— Ах вот как?

В следующий миг она налетела на меня уже всерьёз.

Мы закружились по комнате — тихо, быстро, босыми ногами по гладким доскам. Я перехватил её руку, Аня вывернулась, толкнула меня плечом, я поймал её за талию.