Женщина с ребёнком на руках — мальчик лет пяти, глаза огромные, смотрит на лошадей, на сабли, на мундиры, и в его взгляде не страх, а восторг. Из тех детей, которые через двадцать лет будут рассказывать: «А я видел императора. Настоящего. Он был вон такой, и рядом — рыжая, и кони, и...»

Мужик в домотканой рубахе, с мозолистыми руками — стоит, сжав кулаки, губы шевелятся. Молится. Не важно, что вокруг — костёл или церковь. Молится тому, кто услышит.

Девочка лет десяти, босая, в простом платье — протискивается вперёд, и в её глазах горит такой восторг, что я вдруг подумал: она запомнит этот день на всю жизнь. И расскажет своим детям. И они — своим.

За спиной — ближние. Не все на площади: часть с дружинами. Но те, кто здесь — на своих местах. Миша Долгоруков стоит чуть позади, и его глаза сканируют площадь так же, как Родькины. Только Родька ищет угрозу, а Миша — возможности. Борис Шереметев — рука на эфесе. Не от страха — от привычки. Боря без руки на эфесе — как без руки. Лев Демидов стоит как стена. Рядом с ним Саша Строганов — и в его глазах не площадь, а карта, и на этой карте уже нанесены дороги, склады, казармы и школы, которые будут построены здесь через год. Саша строит город, которого ещё нет. В голове. Но — уже строит.

Ефрем Ефремов стоит вольно, по-казачьи, и его глаза скользят по толпе с выражением степного волка, зашедшего в чужой лес. Не враждебно — оценивающе. Коля Черкасский вертит головой и, наверное, уже придумал три плана на случай, если что-то пойдёт не так. Все три — разные, все три — сумасшедшие, все три — могут сработать.

Кумани улыбается. Южная, тёплая улыбка, от которой напряжение в толпе чуть спадает. Дмитрий — редкий человек, который может разрядить обстановку одной улыбкой. Георгий стоит с той гордостью, которая не раздражает, а вызывает уважение. Малик — непроницаем. Серёга Ким — надёжнее любой стены. Ваня Иванов — как скала. Ян Шнайдер осматривает дома и видит не фасады, а цены.

Девушки — чуть позади. Анна Демидова с деловым видом, будто уже составляет список. Мария Шереметева — и в её глазах боль, которая появляется, когда видишь чужую усталость и не можешь помочь всем. Алина Ефремова — скрестив руки, со степной свободой в лице. Лида Кумани улыбается людям, и люди улыбаются в ответ — потому что в Лидиной улыбке нет фальши.

Новгородцы — по бокам, чуть впереди, чуть позади. Молчаливые, собранные. Лица не выражают ничего. Глаза — видят всё.

Я поднял руку. Тишина стала ещё глубже. Будто мир задержал дыхание.

— Здравствуйте, люди минские, — сказал я. Негромко. Но так, что услышали все. Ровно. Без пафоса, без бравады, без угрозы. Просто — человеческое обращение. И от этого — ещё более весомое. — Россия рада приветствовать вас.

Слова повисли в воздухе. Секунда. Две. Три. Тишина такая плотная, что, кажется, потрогать можно.

И потом — гул. Не крик, не ликование — что-то среднее между вздохом облегчения и признанием. Да, они пришли. Да, это всерьёз. Да, мы — дождались.

Старик с посохом — тот, со слезами — сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Опустился на колено. Не перед императором — перед Россией. И за ним — другие. Не все, не толпа, но многие. Кто-то плакал. Кто-то просто стоял с закрытыми глазами, и на лице — то выражение, которое бывает у людей, вернувшихся домой после долгой отлучки.

Я смотрел на них, и внутри — не радость, не гордость. Тихая, тяжёлая ответственность, которая ложится на плечи, когда понимаешь: эти люди верят тебе. И ты не имеешь права. Ни одного. Никогда.

Анна, рядом, чуть сжала мою руку. Коротко, незаметно, чтобы никто не видел. В этом пожатии — всё: я рядом, я с тобой, мы справимся. Слова были бы лишними.

Вечером я послал все дела к чёрту. На завтра. Завтра будут встречи, переговоры, клятвы и обещания. Завтра — магнаты, наместники, старшины, гарнизоны, дороги, карты, цифры. Завтра — политика.

Сегодня — только я, она и ночь.

Нашёл её в саду. За домом, где нас поселили, — небольшой, заросший, пахучий сад, где тени сплетались в узоры, а воздух был напоён запахом трав и далёкого дыма костров. Яблони — старые, кривые, с тёмными стволами — стояли как стражи, и в их ветвях шуршали листья. Шёпот тихий, ровный, будто деревья переговаривались о чём-то своём, давнем, не срочном. «Ну и что, — как будто говорили они. — Пришли императоры. Ну и ладно. Мы тут постоим».

Анна стояла у старой яблони, подняв голову, и смотрела на звёзды. Волосы — распущенные, рыжие — падали на плечи, и в свете луны они казались не рыжими, а серебряными. И это было так красиво, что я остановился. Не мог сделать шаг. Просто — стоял и смотрел.

— Ты же знал, что я здесь, — сказала она, не оборачиваясь.

— Знал.

— Но хотел посмотреть.

— Знал, — признался я. — Но хотел посмотреть.

Она обернулась. В её лице — усталость, нежность, и та тихая, рыжая, непреклонная решимость, которая была в ней всегда, даже когда она измотана до предела. И — что-то новое. Не страх — забота. Не о себе — обо мне. Всегда обо мне.

— Знаешь, — тихо сказала она, глядя на звёзды, — иногда мне кажется, что всё это — армия, города, короны — нужно только для того, чтобы мы могли вот так стоять здесь, в тишине, и смотреть на небо.

— Только для этого? — я подошёл ближе.

— Нет, — она улыбнулась. — Ещё для того, чтобы люди были свободны. Чтобы дети росли без страха. Чтобы старики доживали в мире. Чтобы города стояли, а не горели. Но если из всего этого убрать нас — вот таких, стоящих ночью в саду, — то зачем оно? Зачем армия, если за ней нет ничего живого? Зачем корона, если под ней некому смотреть на звёзды?

Я молчал. Потому что она говорила то, что я знал, но никогда не умел сформулировать так просто. Армия — средство. Корона — инструмент. Земля — материал. А цель — вот эта: двое в саду, тишина, звёзды, и чувство, что всё это — ради жизни, а не ради власти.

— Значит, мы всё делаем правильно, — сказал я, притянув её к себе. — Раз в итоге остаётся это.

— Пока — остаётся, — поправила она. И в этом «пока» не было тревоги. Была правда, которую мы оба знали: завтра — дела. Послезавтра — дорога. Потом — новый город, новые опасности. И это — нормально. Это — наша жизнь. И другого не будет.

— Пока — достаточно, — сказал я.

— Пока — достаточно, — согласилась она.

И мы стояли, и молчали, и ночь была тёплая, и яблони пахли, и звёзды горели, и где-то вдали, за стенами дома, за пределами сада, шла жизнь — солдаты у костров, дозоры на стенах, лошади в конюшнях, горожане в своих домах. А здесь, в саду, не было ничего, кроме двоих, тишины и неба.

И этого — было достаточно.

Утро второго августа. Ратуша.

Зал — простой, как честность. Каменные стены, дубовый стол, скамьи, окна с цветными стёклами. Свет падает разноцветный, мягкий, и в нём лица собравшихся выглядят старше, чем они есть. Пылинки кружатся в лучах — медленно, лениво, будто им плевать на политику. Завидую пылинкам.

Напротив — местная власть. Старшины минские: седые, строгие, в длинных кафтанах, с лицами, на которых написаны годы привычки держать город в руках. Сидят прямо, не ёрзают, не переглядываются. Привыкшие к переговорам, к торговле, к лавированию между поляками, русскими и собственным народом. Сейчас — настороженные. Внимательные. Вежливые. Вежливость, за которой прячется: «Посмотрим, что за птица».

Я — во главе стола. Анна — рядом, чуть позади, но не в тени. Юсупов старший — слева, сдержанный, точный, каждое слово на весах. Бек-Черкасский — справа, седой, с лицом, изрезанным шрамами и годами. Шешковский — чуть в стороне, тихий, незаметный, с тем взглядом, от которого хочется отвести глаза. И новгородцы — у дверей, у окон, в коридоре. Родька и его ребята — молчаливые, собранные, с лицами, на которых не отражается ничего, но которые видят всё.

Старшины, входя, посмотрели на новгородцев — и что-то мелькнуло в их глазах. Не страх. Что-то далёкое, из детства, из рассказов дедов, из песен.