Тышкевич посмотрел на Юсупова. Оценил. Потом — снова на меня.

— Мой племянник, — он кивнул на Юзефа, — поедет учиться?

— Да. В Россию. Военная школа или гражданская служба — по выбору. Если проявит себя — будет служить, подниматься, и через десять-пятнадцать лет — вернётся не провинциальным паном, а человеком с именем, связями и имперским образованием.

Юзеф Тышкевич смотрел на меня — прямо, без хитрости. Молодой, умный, и — я чувствовал — готовый. Ему было тесно в Пинске. Он хотел большего.

— Мы подумаем, — сказал Тышкевич.

— Конечно, — кивнул я. — Но недолго. Через два дня мы уходим на Минск. К тому времени мне нужен ответ.

Флемминг встал первым. Протянул руку.

— Я согласен, — сказал он. Просто, без театральности. — Мой город устал от неопределённости. Мои люди устали. Если это даст им стабильность — я согласен.

Я пожал руку. Крепкую, сухую, рабочую. Рука человека, который не боится решений.

Тышкевич поднялся медленнее. Посмотрел на меня — долго, изучающе.

— Пинск — моя земля, — сказал он. — Мой род там — четыреста лет. Я не отдам её.

— Я и не прошу отдать, — сказал я. — Я прошу — включить. Четыреста лет — это сила. Сделайте так, чтобы они были не прошлым, а фундаментом.

Он кивнул. Медленно, но — кивнул.

— Я согласен. С условием — я увижу текст договора до подписания.

— Разумеется, — сказал я.

Они ушли. Флемминг — быстро, уверенно, с сыном за спиной. Тышкевич — медленнее, с племянником, уже о чём-то шепчущимся.

Когда дверь закрылась, Юсупов тихо сказал:

— Два из двух.

— Пока — на словах, — ответил я. — Подпишут — будет на деле.

— Подпишут, — сказал Суворов. Коротко, уверенно. — Флемминг — точно. Тышкевич — помается, но подпишет. Ему деваться некуда.

— Ему всегда было некуда, — сказал Шешковский, появляясь из тени. — Просто раньше он мог делать вид, что есть куда. Теперь — не может.

Я посмотрел на него.

— Минск — всё спокойно?

— Всё спокойно, — кивнул он. — Пшездецкие готовы к встрече. Народ — любопытствует. Гарнизон — в пути.

— Хорошо.

Аня тронула меня за руку.

— Ты доволен?

— Нет, — сказал я. — Но я спокоен. А это — лучше.

После встречи с магнатами — представление местной знати. Не в замке, а в ратуше, где собрался весь цвет брестской и пинской шляхты, городского купечества и духовенства. Человек сто — может, больше. Стоял гул голосов, пахло воском, ладаном и потом.

Я вошёл с Аней. За нами — Юсупов-старший, Флемминг, Тышкевич. Наместники — Апраксин и Чернышёв — по бокам.

Гул стих.

— Господа, — сказал я. Голос — ровный, без надрыва. Не крик, не шёпот. Просто — голос человека, которому не нужно повышать тон. — Сегодня я представляю вам новую реальность. Брестское и Пинское княжества — коронные земли Российской империи. Князь Брестский — Генрих Флемминг. Князь Пинский — Людвик Тышкевич. Наместник императора в Бресте — граф Захар Григорьевич Чернышёв. Наместник в Пинске — граф Матвей Фёдорович Апраксин.

Голоса затыкали. Кто-то зашептался. Кто-то кивнул — те, кто уже знал. Кто-то побледнел — те, кто не знал.

— Система управления — четверичная, — продолжил я. — Князь — наследственный глава территории. Наместник — представитель Короны. Выборный голова — от ваших сословий, от ваших городов, от вашей шляхты. И военный — командир гарнизона. Каждый — в своей компетенции. Все — в одной системе.

Кто-то из шляхты — пожилой, с усами, в старомодном кунтуше — поднял руку.

— Ваше величество… а гарнизон?

— Русский гарнизон прибудет в Брест в течение месяца, — сказал я. — Батальон из Смоленска, через Минск. Он не станет вам помехой. Он станет вам защитой. Солдаты — дисциплинированные, офицеры — обученные. Мародёрство — наказывается. Бесконтрольность — исключена.

— А если… — начал было кто-то.

— Если — что? — спросил я. — Если кто-то из ваших людей попытается помешать? Не советую. Если кто-то попытается поднять мятеж — это будет его последнее решение. Но если кто-то захочет служить — дороги открыты. Местная шляхта может поступать на имперскую службу. Местные ремесленники могут работать на имперские заказы. Местные купцы могут торговать с Россией — на общих основаниях, с имперскими льготами для коронных земель.

Тишина. Потом — гул, уже другой: не испуганный, а — обсуждающий. Кто-то уже прикидывал, кто-то уже считал, кто-то уже злился — но молча, про себя.

Флемминг вышел вперёд и обратился к залу — на местном языке, по-польски, с белорусскими словами вперемешку. Коротко, просто: «Я — ваш князь. Я отвечаю за вас. Россия — не враг. Россия — опора. Будем работать».

Просто и без красоты. И это — сработало лучше любой речи.

Тышкевич — тот говорил дольше. Он знал, как говорить с шляхтой: уважительно, но твёрдо. «Мы — не потеряли. Мы — приобрели. Наш род, наша земля, наша вера — сохранены. Что нового — так это защита, дороги, торговля и будущее. Чего больше нет — так это неопределённости».

Чернышёв — высокий, статный, с лицом военного — молчал, пока его не представили. Потом — коротко: «Я здесь не для того, чтобы командовать. Я здесь для того, чтобы закон работал. Для всех одинаково».

Апраксин — мягче, теплее: «Я знаю этот край. Я знаю, как тут живут. Я буду справедлив. Ко всем — и к князю, и к крестьянину».

После — разговоры. Много. Шумные, настороженные, любопытные. Ко мне подходили по одному, по двое — представлялись, жали руку, пытались понять, что я за человек. Я держался — просто, без дистанции. Рукопожатие, взгляд, пара слов. Не «император на троне», а — человек, который пришёл поговорить.

Аня стояла рядом и разговаривала с женщинами — с жёнами шляхтичей, с горожанками. Она не пыталась быть «императрицей» — она просто говорила, слушала, улыбалась. И женщины тянулись к ней, потому что она — рыжая, маленькая, живая — не пугала их. Она была — как они, только — с властью.

Одна из шляхтянок, молодая, лет двадцати, с тёмными глазами и заплетённой косой, подошла ко мне и тихо спросила:

— Ваше величество… а правда, что крепостных отпустят?

Я посмотрел на неё. Девочка — или почти девочка. Но спросила — без страха, с надеждой.

— Не сразу, — сказал я. — Но — да. Это — вопрос времени и подготовки. Мы не можем отпустить людей в нищету. Сначала — земля, работа, школа. Потом — свобода. Но свобода — будет.

Она кивнула. Быстро, серьёзно. И ушла. А я подумал: вот оно. Вот зачем всё это. Не для Флемминга, не для Тышкевича, не для титулов и карт. Для неё. Для той, у прилавка с луком. Для этой девочки с тёмными глазами и заплетённой косой.

— Всё получится, — сказал я сам себе. — Медленно, трудно, с ошибками. Но — получится.

Днём — прогулка по городу. Без охраны, без церемоний. Ну, почти без охраны — Новгородцы шли за нами на почтительном расстоянии, а Родька — чуть ближе, чем почтительном. Но без формы, без оружия напоказ. Просто — люди, которые гуляют.

С нами — ближний круг. Молодёжь всех четырнадцати родов. Не все — но многие. Михаил Долгоруков, ровный и собранный, шёл рядом, молча наблюдая. Борис Шереметев — рыжий, подвижный, уже успел заговорить с тремя местными девушками и получил от одной такое предложение, от которого покраснел. Николай Юсупов — ироничный, элегантный, в своём элементе: он читал вывески, разбирая языки — польский, белорусский, идиш, латинский — и комментировал их мне с тонкой усмешкой. Николай Черкасский — быстрый, темноголосый, ходил по краям, как на разведке, и я видел, что он запоминает каждую улицу, каждый поворот, каждый двор.

Лев Демидов — высокий, светловолосый, мощный — шёл посередине и разглядывал кузницу. Зашёл — буквально на пять минут — и вышел с информацией о качестве местной стали, состоянии горнов и цене на железо. Его отец был бы доволен.

Девушки — отдельной группой, с Аней в центре. Мария Шереметева — рыжая, смешливая — уже успела подружиться с местной повитухой и расспрашивала её о травах. Лизхен Крайцер — светловолосая, собранная — шла рядом, изучая городскую инфраструктуру с видом инженера на инспекции. Лидия Кумани — яркая, темноволосая — ловила на себе взгляды местных мужчин и не делала вида, что не замечает. Алина Ефремова — высокая, гибкая — шла чуть в стороне, с независимым видом степной всадницы в городском лабиринте.