Один из молодых казаков, стоявший за его спиной, усмехнулся:

— Да не одни, дядько Семён.

— Не одни, — согласился старшина. — С отрядом.

— Это вы мне угрожаете? — спросил я.

Коровченко посмотрел на меня без улыбки.

— Нет, государь. Мы едем не угрожать. Мы едем, чтобы нас услышали.

Я кивнул.

— Тогда берите людей. Но запомните: в Киев вы едете не показывать силу. Вы едете говорить.

— А если говорить не дадут?

— Я дам.

На площади снова стало тихо.

Я медленно обвёл взглядом всех: дворян, купцов, священников, казаков.

— И ещё одно. Это только первый этап. Будут не только княжеские титулы. Позже появятся графы, бароны, старшины, признанные Корондой. Для тех, кто честно служит своей земле, строит дороги, открывает школы, держит слово, защищает людей, развивает дело.

Все задумались.

Вот теперь — по-настоящему.

Потому что каждому человеку приятно думать, что его род может подняться выше.

Но только если для этого надо не льстить, а работать.

— Служба, верная и честная, — сказал я. — Вот единственная лестница, по которой новая империя будет поднимать людей.

________________________________________________________________________________________________

10 июня 1762 года

Мы выехали к Киеву на рассвете.

Чернигов остался за спиной — древний, зелёный, колокольный. Впереди лежала дорога к Днепру, к городу, который был не просто городом.

Киев был сердцем.

И сердце это слишком долго жило отдельно от головы, рук и ног огромной страны.

Лето уже стояло в полную силу. Поля шумели под ветром. Воздух был густой, тёплый, наполненный запахом трав, дыма и речной воды. Войска двигались привычно, уверенно. Люди устали, конечно. Но усталость похода — особенная. Она не ломает, если понимаешь, ради чего идёшь.

Анна ехала рядом.

Сегодня она была молчаливее обычного.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О Киеве.

— Это я понял.

— О том, сколько там будет людей. Сколько надежд. Сколько тех, кто ждёт от тебя невозможного.

— Да. Будет много.

— И сколько тех, кто захочет, чтобы ты ошибся.

— Их тоже хватит.

Она вздохнула.

— Иногда мне хочется увезти тебя обратно на станцию.

— На станцию?

— Да. Закрыть все порталы. Посадить тебя в кресло. Дать тебе книгу. И запретить строить империи хотя бы лет на десять.

— Звучит жестоко.

— Зато безопасно.

Я улыбнулся.

— А ты?

— А я буду рядом.

— Тогда очень заманчиво.

Она посмотрела на меня, потом вдруг тоже улыбнулась.

— Не вздумай. Я знаю твой взгляд. Ты уже думаешь, как совместить станцию, империю, флот, школы, дороги, Крым, Кавказ и ещё что-нибудь невозможное.

— Ну…

— Дан.

— Молчу.

Впереди показался Родион.

Он подъехал быстро, наклонился к седлу.

— Государь.

— Что?

— Разведка донесла. К Киеву идут люди.

— Какие?

— Разные. Казаки. Старшины. Купцы. Дворяне. Кто-то с охраной. Кто-то с отрядами. Слобожане тоже двигаются.

— Много?

Родион помолчал.

— Много.

Я посмотрел вперёд.

Где-то там, за дорогами, полями и лесами, был Киев.

Город, который мог стать началом нового порядка.

Или началом большой беды.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Кажется, нас действительно ждут.

Анна крепче сжала поводья.

Суворов, ехавший неподалёку, услышал и спросил:

— Прикажете ускорить марш?

Я посмотрел на колонну, на людей, на молодое лето над Россией.

— Нет, — ответил я. — Идём своим ходом. Без суеты.

Потом добавил:

— Но всем быть готовыми.

Потому что дорога на запад только начиналась.

14 июня 1762 года

Киев встретил нас не стенами и не пушками.

Он встретил нас холмами.

Днепр лежал внизу огромной живой дорогой, тяжёлой, синей, с золотыми искрами позднего солнца. Над рекой стоял тёплый июньский воздух, пахло водой, пылью, свежими досками пристаней, травой на склонах и дымом тысяч печей. Белые стены монастырей поднимались над зеленью, купола ловили свет, а старые улицы то скрывались в оврагах, то взбирались вверх, будто город не строили, а выращивали веками — медленно, упрямо, с молитвой и мечом в руках.

Я остановился на крыльце приготовленного для нас дома, не сразу заметив, что Анна стоит рядом совсем тихо.

Обычно моя рыжая Мечта молчала только в двух случаях: когда очень злилась или когда её действительно что-то тронуло.

Сейчас был второй случай.

Она держала меня под руку, смотрела на Днепр и чуть щурилась от солнца.

— Красиво, — сказала она наконец.

— Очень содержательно.

— А ты не смейся.

— Я и не смеюсь. Я согласен. Просто слово «красиво» для Киева — это как сказать про море: «Мокро».

Анна тихо фыркнула, но взгляд не отвела.

Перед нами был не просто большой город. Не просто богатый город. Киев ощущался иначе. Здесь даже камни, казалось, помнили слишком многое. Крещение Руси. Княжеские усобицы. Орды. Пожары. Польских воевод. Молитвы в подземельях. Торговые караваны. Казачьи сабли. Русские полки, возвращавшие землю, которая по памяти, по крови, по языку и по могилам предков никогда до конца чужой не была.

— Знаешь, — сказала Анна, — в Петербурге чувствуется, что всё ещё впереди. Там ветер, вода, корабли, стройки. Будто город каждый день спорит с миром и доказывает, что имеет право быть.

— Есть такое.

— В Москве всё… глубже. Там, кажется, даже если закрыть глаза, услышишь колокола, телеги, дворянские ссоры и боярские сапоги.

— А Киев?

Она медленно выдохнула.

— А Киев будто не доказывает. Он просто помнит, что уже был великим. И ждёт, когда остальные это вспомнят.

Я посмотрел на неё.

Вот за это я её и любил. За умение иногда одной фразой сказать то, над чем иной сенатор будет три дня писать доклад, а потом ещё месяц объяснять, что он, собственно, хотел сказать.

— Хорошо сказала.

— Я знаю, — немедленно отозвалась она и улыбнулась. — Но ты ведь всё равно хотел сказать первым.

— Хотел. Я император, мне положено.

— Тебе положено не зазнаваться.

— Это уже слишком суровый государственный порядок.

Анна подняла на меня зелёные глаза.

— Дан.

И всё. Одно слово.

Но я понял.

Под нами лежал Киев. Перед нами была западная Русь. Впереди — Луцк, Брест, Минск, Вильно, Ковно. Польские магнаты, литовские князья, старые обиды, новые союзы, чужие деньги, чужие агенты и люди, которые очень не захотят, чтобы Россия собиралась обратно.

А ещё где-то там, в тени всех этих больших дел, продолжали шевелиться те, кто уже пытался убрать меня.

— Я понимаю, — сказал я тихо.

Анна сжала мою ладонь.

— Нет, Дан. Ты всё понимаешь слишком быстро. А потом идёшь и делаешь. Я просто хочу, чтобы ты иногда помнил: не всё обязано быть только на тебе.

Я посмотрел вниз, туда, где по улице двигались гвардейцы, казаки, обозы, люди из моей ближней команды, киевские чиновники, священники, купцы и просто любопытные горожане.

— На мне не всё, Ань.

— Вот и хорошо.

— На мне только самое неприятное.

— Ну да. Например, слушать меня.

— Это самое опасное испытание моей жизни.

Она ткнула меня локтем в бок.

— Не жалуйся. Тебе нравится.

— Всё, что связано с тобой, мне нравится.

Анна посмотрела на меня строго. Потом покраснела. Потом оглянулась — не слышит ли кто.

Поздно.

Сзади негромко кашлянул Родька.

— Государь, простите, что мешаю важным государственным делам, но новгородцы пришли.

— Видишь? — сказал я Анне. — Государство требует жертв.

— Иди уже, жертва.

_________________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года

Родька стоял чуть поодаль вместе с Мироном, Тихоном, Степаном и Яковом. Рядом были Фрося, Груня и Дарка. За эти месяцы моя первая, настоящая, не по крови, а по выбору семья изменилась.