— Понимаю, — кивнул я.

Аня, молчавшая весь разговор, вдруг спросила:

— А люди? Не князья, не наместники — люди. В Минске — то же, что в Бресте?

— То же, — сказал Шешковский. — Только больше. Минск — больше Бреста. И проблем — больше.

— Значит, и сделать надо — больше, — сказала она.

Я посмотрел на неё. Потом — на всех.

— Всё. — Встал. — Завтра выступаем.

Никто не сказал «есть» или «как прикажете». Просто — кивнули. Все. Юсупов — с лёгкой улыбкой. Суворов — с блеском в глазах. Бек-Черкасский — коротко. Шешковский — без выражения, но — кивнул.

В коридоре, за дверью, ждали. Я вышел — и увидел их. Ближний круг. Все. Молодые, неспокойные, готовые. Михаил Долгоруков, прислонившийся к стене с видом человека, который всё слышал и всё понял. Борис Шереметев, теребящий рукоять сабли. Лев Демидов, задумчиво глядящий в пол. Николай Юсупов, с лёгкой полуулыбкой. Николай Черкасский, подавшийся вперёд, как собака на поводке. Ефрем Ефремов, спокойный, как степь. Ян Шнайдер, уже что-то считающий в уме. Петер Крайцер, стоящий по стойке смирно из чистой привычки. Дмитрий Кумани, с морским прищуром. Георгий Багратиони, гордый и собранный. Малик Бакиханов, тихий и внимательный. Сергей Ким, молчаливый и надёжный. Иван Иванов, ровный, как северный горизонт.

И девушки — за ними. Не все, но — многие. Мария Шереметева, с глазами, в которых — и страх, и готовность. Лизхен Крайцер, спокойная и собранная. Лидия Кумани, с южным огоньком. Инга Ким, с северной тишиной.

Родька стоял у стены и смотрел на всех с выражением: «Я этих ребят знаю. Они — нормальные».

— Ну что? — спросил Борис Шереметев. — Завтра?

— Завтра, — кивнул я.

— На Минск?

— На Минск.

Он вдруг — широко, по-мальчишески, с той своей рыжей яростью, которая не знала страха.

— Наконец-то.

Я посмотрел на них всех. Четырнадцать родов. Четырнадцать лиц. Молодые, умные, разные — и все — здесь. Все — мои.

— Спать, — сказал я. — Завтра — рано.

Они зашумели, зашевелились, пошли — кто к себе, кто к товарищам, кто к девушкам. Борис Шереметев, конечно, задержался — ему нужно было кому-то что-то рассказать. Ефрем Ефремов хлопнул его по плечу и поволок прочь.

Аня взяла меня за руку.

— Пойдём, — сказала она.

— Пойдём, — согласился я.

И мы пошли. Мимо Новгородцев, мимо Родьки, мимо охраны — в нашу комнату, где было тихо, и пахло мёдом, и за окном Брест засыпал, не зная, что завтра мы уйдём, а он — останется. Навсегда. В новой реальности, в новой империи, в новом мире.

— Аня.

— Что?

— Всё будет хорошо.

— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знаю.

И мы легли. И она уснула — быстро, как всегда, как кошка. А я лежал и смотрел в потолок, и думал: Минск. Пшездецкие. Ещё один город. Ещё один род. Ещё один шаг.

Шаг за шагом. Город за городом. Род за родом. И — в конце — империя. Не та, что была. Новая. Наша.

— Завтра, — прошептал я в темноту.

И закрыл глаза.

Солнце катилось к закату, окрашивая поля в медово‑янтарный цвет. Кое‑где на горизонте ещё темнели островки леса — дубы, сосны, берёзы, — но вокруг дороги лежало открытое пространство, ровное, бескрайнее, и на нём всё было залито этим тёплым, густым светом, от которого хотелось прищуриться и просто дышать.

Я сидел в седле, чуть склонив голову, будто прислушивался к чему‑то далёкому. Лошадь шла ровным, привычным шагом — за полтора месяца похода она выработала свой ритм, и я почти не правил, только чуть касался поводьев, время от времени поглаживая её шею. Копыта глухо стучали по утоптанной дороге, и этот стук — мерный, ровный, как сердцебиение — стал таким привычным, что его почти не замечал.

Я думал о Минске. О том, что ждёт впереди. О людях, которые сейчас живут в этом городе и не знают, что завтра их мир изменится. О магнатах, которые приедут говорить со мной — осторожные, надменные, испуганные, хитрые, — и каждому нужно будет посмотреть в глаза и понять, кто из них готов служить, а кто — лишь ждёт случая.

Но ещё я думал о другом. О тёплой воде. О тишине. О том, как пахнет речной камыш в июльский вечер. О том, как Анна выглядит, когда волосы мокрыми прядями прилипают к плечам, а в глазах — ни тревоги, ни страха, только этот озорной, дразнящий блеск, который она умеет показывать только мне.

— Знаешь, — тихо сказал я, не глядя на неё, — иногда мне кажется, что весь этот поход, все эти полки и договоры — лишь предлог, чтобы просто ехать вот так рядом с тобой. И чтобы где‑нибудь свернуть с дороги, найти тихий омут, упасть в него и забыть про короны, престолы и наследников.

Анна ехала рядом, легко держа поводья. Её рыжие волосы вспыхивали в косых лучах, словно тлеющие угольки, и я краем глаза поймал этот отблеск, почувствовал, как внутри что‑то тёплое и мягкое шевельнулось — не страсть, не волнение, а ту простую, безусловную нежность, которая не требует слов и не объясняется логикой.

Она усмехнулась, искоса глянув на меня:

— Ты серьёзно? Прямо посреди корпуса, под носом у новгородцев и всех этих «волков»?

— А что? — я чуть приподнял бровь, в голосе мелькнула озорная нотка. — Новгородцы — люди понятливые. Да и потом, мы же не насовсем. Просто на час. Или на два.

— Или на три, — подхватила Анна, и в её голосе была та особенная интонация, которая появлялась, когда она уже согласилась, но ещё не хотела признаться в этом прямо. — А потом — что? Вернёмся мокрые, растрёпанные, и Суворов посмотрит на нас этим своим взглядом?

— Каким? — я повернулся к ней.

— Ну, этим. — Анна чуть нахмурила брови, выпрямила спину и произнесла с почти суворовской чёткостью: — «Готовы?»

Я рассмеялся — негромко, по‑настоящему, и в этом смехе было столько облегчения, будто с плеч упал груз, который я нёс уже давно.

— Нет, Суворов так не скажет. Суворов скажет: «Готовы? Плохо. Ещё раз».

Анна рассмеялась тоже, и этот смех, лёгкий и звонкий, будто стёр с моего лица привычную сосредоточенность. Несколько секунд мы просто ехали рядом, смеялись, и в этом смехе не было ничего от императора и императрицы — только двое, которые давно не были просто вдвоём, и которым это было нужно больше, чем мы готовы признать.

— А если серьёзно, — сказала Анна, отсмеявшись, — когда мы последний раз просто… останавливались? Без повода, без плана, без «надо обсудить»?

Я задумался. И не смог вспомнить. Киев? Нет, там были покушения. Брянск? Там — переговоры. Курск? Чернигов? Луцк? Брест? Каждая остановка — дела, встречи, разведка, планы. Даже ночи — и те были наполнены: доклады, совещания, тревога, ожидание удара.

— Не помню, — признался я, и в голосе мелькнула тень удивления. — Совсем не помню.

— Вот видишь, — Анна кивнула, и в этом кивке было не торжество, а тихая, почти незаметная грусть. — Мы же не лошади. Даже лошади, и те — вон, щиплют траву на привале. А мы — нет. Мы всё время в строю.

Я посмотрел на неё — внимательно, по‑настоящему, не краем глаза, а прямо. И увидел то, что не замечал за делами: тень усталости под глазами. Чуть натянутую улыбку. Привычку держать плечи прямо, даже когда не нужно. Она держалась — конечно, держалась, она всегда держалась, — но за этой привычной прочностью скрывалась обычная восемнадцатилетняя девчонка, которая просто хотела посидеть рядом с мужем у воды и чтобы никто не трогал нас хотя бы час.

— Ладно, — сказал я, и в голосе моём была не решимость императора, а мягкость, которую я позволял себе только с ней. — Вернёмся — сгоняем. Найдём омут. Тихий. Глубокий. С камышами. И будем там, пока не надоест.

— Зимой, что ли, в Неве? — поддразнила она, и в её глазах заплясали смешинки.

Я на секунду замер, будто и правда представил это — лёд, прорубь, пар, снег на ресницах, и Анна, выныривающая из ледяной воды с криком, на который сбегутся все новгородцы. Потом медленно кивнул:

— Зимой… в Неве… Знаешь, звучит почти как план. Если доживём.