А здесь, в тёплой комнате, рядом с моей рыжей мечтой, я впервые за долгое время позволил себе не быть ни демиургом, ни аватаром, ни будущим строителем Империи.

Просто быть Данилом.

Мужем.

Человеком, который наконец-то был дома.

17 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Сентябрь в Петербурге умел обманывать.

С утра над Невой стояло такое чистое, светлое небо, что казалось — лето просто задержалось на несколько дней из уважения к столице. Но к полудню с залива уже тянуло холодом, вода становилась тяжёлой, серой, а ветер ходил по улицам, как незваный ревизор: заглядывал под воротники, швырял в лицо листья и проверял, кто тут слишком легко одет.

Во дворе Шереметевского дома с самого утра было шумно.

Лошади фыркали у коновязи. Двое конюших спорили из-за седла. В дальней части сада слуги растянули пеньковые канаты, поставили чучела, мишени и несколько деревянных щитов. В бывшем танцевальном зале убрали часть мебели, застелили пол плотной тканью, принесли учебные клинки, палки, мешки с песком и даже странные широкие скамьи, на которых можно было учиться перелезать через препятствия.

А в библиотеке уже сидели учителя.

Я остановился на верхней ступени крыльца, посмотрел на всё это великолепие и невольно усмехнулся.

— Ну вот. — Тихо сказал я. — Кажется, я сам себе придумал каторгу.

Рядом фыркнула Аня.

Она была в простом тёмно-зелёном платье, без лишних кружев, с собранными в косу рыжими волосами. И смотрела на двор с таким видом, словно не на занятия собиралась, а на штурм крепости.

— Ты придумал не каторгу, Дан. Ты придумал взрослую жизнь. А она, как известно, всегда начинается с того, что тебя поднимают раньше, чем хочется.

— Вот за что я тебя ценю, Аня, так это за доброту.

— Не за что. Я стараюсь.

Она улыбнулась. Быстро, ярко. Потом посерьёзнела.

— Ты уверен, что нам надо так торопиться?

Я посмотрел на двор, на молодых людей, уже собиравшихся у бокового входа. Михаил Долгоруков шёл с книгой под мышкой, будто даже на занятия верховой ездой надеялся явиться с документами. Борис Шереметев почти бежал, на ходу застёгивая кафтан и что-то доказывая Ефрему Ефремову. Тот слушал с ленивой усмешкой, но по лицу было видно: спор ему нравится.

Лев Демидов нёс под рукой не только тетрадь, но и маленький деревянный ящик с какими-то латунными деталями. Александр Строганов шёл рядом, глядя на него с тем спокойным выражением, с каким люди обычно смотрят на стихийное бедствие, заранее прикидывая стоимость восстановления.

Николай Юсупов был безупречно одет и, кажется, уже успел выпить кофе. Николай Бекович-Черкасский явился с таким лицом, будто весь дом Шереметевых лично задолжал ему хорошую драку.

Девушки собирались отдельной группой, но только первые минуты. Евдокия Долгорукова о чём-то тихо говорила с Елизаветой Юсуповой. Мария Шереметева смеялась над тем, как Алина Ефремова пыталась спрятать под платьем тонкий тренировочный нож. Анна Демидова уже проверяла, всё ли приготовлено для занятий. Варвара Строганова, самая младшая, держала в руках карту Европы и смотрела на неё так, словно пыталась запомнить все реки разом.

— Нам надо не торопиться. — Ответил я наконец. — Нам надо успеть.

Аня кивнула.

Она понимала.

Понимала уже не хуже меня: времени у нас не так много, как казалось взрослым.

Елизавета Петровна болела. Двор жил слухами. Великий князь Пётр Фёдорович ждал престола, не особенно скрывая своего нетерпения. Гвардия улыбалась, кланялась, пила, играла в карты и одновременно считала, кто кому обязан, кто кого ненавидит и кто в какую ночь может оказаться сильнее.

А где-то в этой паутине уже шевелился тот, кто однажды отравил Алексея Петровича.

Потом Петра Алексеевича младшего и его жену.

И теперь, похоже, добирался до следующего наследника.

До меня.

— Ладно. — Сказал я. — Пора учиться. Нам тут страну строить, а мы до сих пор иногда спорим, кто первый добежит до конюшни.

— Это Борис спорит, — заметила Аня. — Остальные просто иногда позволяют ему думать, что он победил.

— Вот. Значит, уже есть политический талант.

Мы вошли в дом.

Первые недели превратились в плотный, почти безжалостный поток занятий.

Утром — история, география и право.

После короткого завтрака — математика, физика, химия, основы механики и устройство простейших машин. После обеда — управление людьми, армейское дело, обозы, снабжение, карты, приказы, построения. Потом — верховая езда, клинки, пистолеты, штуцеры, ножевой бой. А вечером, когда руки дрожали от усталости, а голова уже не хотела принимать ни одного нового слова, нас ждали языки.

Французский.

Немецкий.

Английский.

Турецкий.

И ещё экономика — страшное слово, от которого Борис Шереметев каждый раз изображал мученика.

— Вот скажи мне, Дан, — спросил он однажды, сидя за столом и глядя на лист с расчётами так, будто там был приговор. — Зачем человеку знать, сколько стоит перевозка пороха из Тулы в Ригу?

— Чтобы порох приехал раньше войны, а не после неё.

— Нельзя ли просто приказать?

— Можно. Но тогда окажется, что лошади ушли в другой обоз, телеги сгнили, мост смыло, у подрядчика три кузена в Сенате, а начальник склада утверждает, что пороха не было вовсе, потому что он его не видел.

Борис задумался.

— Подло устроен мир.

— Зато интересно.

— Ты страшный человек, Дан Петрович Латин.

Я посмотрел на него.

— Я? Я вообще-то добрый.

— Нет. Добрые люди не заставляют друзей считать бочки с овсом.

— А как же будущие кавалерийские победы?

— Победы должны быть красивыми. С саблей, с конём, с трубой.

— И с овсом.

Борис вздохнул.

— Ненавижу тебя.

— Врёшь.

— Конечно вру. Но овёс всё равно ненавижу.

Надо отдать ему должное: к концу первой недели он уже без ошибки считал потребность эскадрона в фураже, порохе, воде и подковах на десятидневный переход.

И был при этом ужасно горд собой.

Михаил Долгоруков оказался тем человеком, которому достаточно один раз показать общую схему, чтобы он тут же начал искать в ней слабые места.

На занятии по праву преподаватель, сухой и тщательный бывший чиновник Сената, объяснял нам порядок наследования, полномочия губернских властей и границы прав дворянского рода.

Михаил слушал, не перебивая. Потом поднял голову.

— Позвольте спросить. Если указ правильный по форме, но его исполнение разоряет целую губернию, кто несёт ответственность?

Учитель нахмурился.

— Вопрос сложный.

— Нет, сударь. Он не сложный. Он просто неудобный.

В комнате стало тихо.

Михаил не улыбался. Он вообще редко улыбался, когда думал о серьёзном.

— Если решения принимает столица, а страдают люди на местах, значит, власть должна слышать не только тех, кто пишет доклады. Она должна видеть результат.

Я посмотрел на него и подумал:

— Вот тебе и будущий сенатор. Не человек, а ходячая проверка на прочность.

Николай Юсупов в это время изучал французские и немецкие письма с такой лёгкостью, будто языки сами просились к нему в руки. А когда преподаватель предложил перевести фразу из дипломатической ноты, Николай сначала перевёл её дословно, потом — по смыслу, а после добавил:

— Но это письмо вовсе не о торговле.

— Отчего же? — спросил учитель.

— Потому что автор слишком долго говорит о дружбе. Обычно так пишут перед тем, как попросить что-то очень неприятное.

Учитель посмотрел на него внимательно.

— Верно.

Николай чуть наклонил голову.

— Благодарю. Я вырос в семье, где за красивыми словами принято проверять второй лист письма.

Николай Бекович-Черкасский терпеть не мог сидеть за столом больше часа.

Он мог выучить карту Кавказа, расположение крепостей, названия горных проходов, состав гарнизонов — и всё это почти без ошибки. Но стоило перейти к длинному разговору о ведомостях, как его глаза темнели.