— Долгоруков, Шереметев, Юсупов, Латин. Конная пехота. Третья.

— Латин? — Борис повернулся ко мне.

— Да. Я тоже учусь, под этим именем. Или вы думали, я буду стоять в стороне и только указывать пальцем?

— Нет, государь. — Слишком честно сказал Борис. — Я думал, вас будут беречь.

— Будут. Но не от работы.

— Демидов, Строганов. Артиллерия. Четвёртая рота. Остальные взводы распределяются между ротами по способностям. Командиров назначит Суворов. И спорить с ним я не советую.

— А если он неправ? — Спросила Алина.

Я посмотрел на неё.

— Тогда сначала докажите это делом. Потом можете спорить.

Она улыбнулась.

— Это уже лучше.

— После обеда едем в дивизию. — Закончил я. — Всем быть готовыми. И да. Парадные шпаги оставьте во дворце. Там они вам не помогут.

Новое заседание Сената началось ровно в полдень.

Я вошёл не под громкие объявления и не под музыку. Просто открылись двери, секретарь назвал моё имя, и все поднялись.

Канцлер Шереметев занял место во главе длинного стола. По правую руку — вице-канцлеры: Юсупов, Бецкой, Панин, Долгоруков. Дальше — министры, советники, старшие сенаторы, люди старой службы.

Семнадцать ведомств. Десятки лиц. Сотни бумаг.

Россия сидела передо мной в виде карт, отчётов, жалоб, росписей, списков полков, финансовых ведомостей, писем губернаторов и донесений из мест, о которых большинство столичных людей вспоминало только тогда, когда оттуда приходила беда.

— Начинаем. — Сказал я.

Первым выступил Румянцев.

Говорил спокойно, без желания понравиться.

— Преображенский, Семёновский, Измайловский и Астраханский полки могут стать основой дивизии. Но не сразу, государь. В них слишком много людей, связанных со старым порядком. Одних надо проверить, других перевести, третьих оставить под наблюдением.

— Сколько времени?

— На первичную проверку — месяц. На подготовку офицеров и унтер-офицеров — не меньше трёх.

— Начинайте. Суворову — отдельное предписание. Пусть готовит учебные правила. Краткие. Ясные. Чтобы их понял не только штабной офицер, но и сержант.

— Будет исполнено.

Голицын доложил по флоту. Без красивых слов. Корабли были. Пушки были. Люди были не везде. Леса хватало. Хорошего сухого леса — уже меньше. Верфи работали неравномерно. Запасы пороха и парусины требовали проверки.

— Полянского вызвать. — Сказал я. — Балтийскую эскадру начать формировать немедленно. Не выводить лучшие суда из службы просто ради красивого списка. Мне нужна готовность, а не бумага.

— А Азов? — Спросил Голицын.

— Сенявину передать приказ. Подготовить места для верфей. Считать лес, железо, смолу, канаты, мастеров. Демидов и Строганов окажут содействие.

Прокофий Акинфиевич кивнул с таким видом, будто уже мысленно строил на юге завод.

— Окажем. Но казённые люди любят сначала писать, потом думать, потом терять бумагу.

— Поэтому вы будете не только помогать, но и проверять. — Ответил я. — И если кто-то потеряет деньги, я очень хочу, чтобы вы нашли их раньше, чем они успеют стать чьим-то новым домом.

Демидов довольно усмехнулся.

После этого поднялся вопрос, ради которого многие в зале сидели особенно неподвижно.

Польские земли.

Украина. Белоруссия. Литва.

Слова сами по себе были опасны. За ними стояли чужие короли, магнаты, шляхта, православные, католики, униаты, казаки, купцы, старые обиды и старые права.

Панин говорил осторожно:

— Прямое присоединение вызовет сопротивление. Особенно у тех домов, которые привыкли считать себя почти государями.

— Поэтому не будет прямого присоединения. Пока. — Сказал я. — Будут переговоры. Корона не отнимает у лояльных людей честь, землю, язык и веру. Корона предлагает им место в большей системе.

— Княжеские титулы? — Тихо уточнил Юсупов.

— Коронные княжества. Управление без владения. Земля не их собственность. Суд, армия, внешняя политика, монета — общие. Но род, который способен держать порядок, развивать города, строить дороги, собирать местных людей не страхом, а уважением, — такой род будет нам нужен.

— И если не согласится? — Спросил старый сенатор Воронцов.

Я посмотрел на него.

— Тогда он не получит ничего. И пусть потом не удивляется, когда место займёт тот, кто согласился.

В зале стало тихо.

— Довести до знатных родов. — Продолжил я. — Нелояльность исключает их из списка претендентов на будущие титулы. Не угрозой. Простым порядком. Корона не может доверять власть тем, кто не признаёт саму Корону.

Потом настала очередь финансов.

Шаховской поднялся, медленно расправил бумаги.

— Казна способна выдержать первичные меры. Но не одновременно полное перевооружение флота, создание новой дивизии, южное кораблестроение и расширение промышленности. Потребуются кредиты, новые договоры, пересмотр поставок, борьба с хищениями…

— У меня есть деньги. — Сказал я.

Все посмотрели на меня.

Я почувствовал, как Аня рядом чуть сжала мою ладонь.

— Я Романов. И приданое у меня, как выяснилось, хорошее. — Продолжил я. — Мы с императрицей решили вложить часть личных средств в развитие армии и флота.

Никто не заговорил сразу.

Лица были разные.

Удивление. Недоверие. Быстрый расчёт. И ещё что-то — почти неловкость.

Первым поднялся Шереметев.

— Дом Шереметевых вложит средства в подготовку дивизии и военные школы.

— Долгоруковы — в офицерские классы, карты, управление и дороги. — Спокойно сказал Василий Михайлович.

— Юсуповы поддержат южную торговлю, госпитали и работу с мусульманскими землями. — Добавил Борис Григорьевич.

— Демидовы дадут металл, мастеров и оружейные заказы. — Пробасил Прокофий.

— Строгановы — лес, снабжение и школы. — Сказал старший Строганов.

Потом заговорили остальные.

Не все с одинаковой готовностью. Не все одинаково щедро. Но заговорили.

Я подождал, пока шум стихнет.

— Не будьте жадными. — Сказал я. — Доведите эту возможность до остальных родов. Пусть знают: вклад в общее дело тоже будет учитываться. Когда начнётся раздача будущих обязанностей, княжеств, договоров, торговых прав, заводских заказов и почестей, я буду помнить не только фамилии. Я буду помнить поступки.

Вот теперь они поняли окончательно.

Будущее не обещали даром.

Его предлагали строить.

После обеда мы ехали в дивизию.

Мороз стоял крепкий. Лошади выбрасывали пар. Колёса саней скрипели по утоптанному снегу. Молодёжь ехала отдельно, но всё равно шумела так, будто в каждом возке сидел целый полк.

Борис Шереметев пытался спорить с Михаилом Долгоруковым о том, кто из них будет командовать лучше. Михаил терпеливо объяснял, что командовать лучше будет тот, кто первым перестанет спорить. Ефремов хохотал. Георгий Багратиони бросал на всех вызов за вызовом одним взглядом. Ян Шнайдер уже спрашивал, сколько стоит хороший конь и можно ли будет наладить отдельную закупку овса.

— Он даже на войну смотрит как на торговое дело. — Тихо заметила Аня.

— А война и есть торговое дело. Только платят в ней часто кровью.

Она посмотрела на меня с укором.

— Не говори так.

— Прости. Просто правда иногда звучит некрасиво.

В расположении дивизии нас встретил Суворов.

Невысокий, быстрый, живой. В его глазах уже плясали те самые искры, которые я видел у людей, по-настоящему любящих своё дело.

Он поклонился коротко.

— Государь.

— Александр Васильевич.

— Молодых привезли?

— Привёз. Жаловаться будете потом.

Суворов оглядел ребят.

Не как придворных детей. Не как наследников фамилий. Как будущих офицеров.

— Хороши. — Сказал он наконец. — Чистые, сытые, гордые. Самое время портить.

Борис Шереметев чуть не поперхнулся.

— Александр Васильевич…

— А что? — Суворов повернулся к нему. — Ты, молодой граф, на коне сидеть умеешь?